— Мадам. — Селадон, которого Эва почему-то окрестила Куки, приблизился к Тонке, глядя на нее в упор. — Даме вроде вас не может быть свойственно чувство пресыщения, ибо, как известно, любое кушанье мы только пробуем, дабы испытать самые разнообразные вкусовые ощущения. — Он взял Тонкину руку, церемонно приложился к ней, пощекотав ее при этом холеными и, судя по всему, крашеными усиками.
— Странно, — добавил он, — у вас подушечки пальцев жестче, чем я ожидал…
— Это от машинки. — Тонка смущенно убрала руку, взглянув мельком на платок в крапинку, повязанный у селадона на шее под расстегнутым воротом рубашки. От него разило крепкими духами неизвестной ей марки. Из мужской парфюмерии ей ближе всего был знаком и больше нравился запах дешевого лосьона после бритья под названием «Триста семьдесят восемь».
— Стыд и позор! — Селадон театрально заломил руки. — Своей злополучной книгой я тоже порчу эти прекрасные ручки! Кстати, какого вы о ней мнения?..
— Превосходная книга, — искренне сказала Тонка.
— Очень рад слышать, — удовлетворенно замурлыкал Куки, отодвигая стул от уже накрытого стола. — Будьте любезны, займите ваше место! Вы не имеете права отказаться от кушанья, которое я приготовил собственноручно.
Тонка села и начала извиняться:
— Я пришла сказать тебе, чтобы ты не рассчитывала на прогулку с нами. Ребенок почти ничего не ел за обедом, в таких случаях он потом капризничает и хнычет. Никакого удовольствия не получишь. Как-нибудь в другой раз, ладно?
— Жаль. — Эва с лукавой улыбкой обратилась к Куки. — Ты не представляешь, какой это забавный малыш! Мы однажды попросим тебя побыть с ним, ладно?
— Как велишь, Эвочка. Но я, правда, по опыту знаю, что не внушаю детям особой симпатии.
— Вот ведь какой! Лишь бы отвертеться, — засмеялась Эва. — Детям, видите ли, он не по вкусу…
— Не в обиду вам будь сказано, мадам, — он с достоинством поклонился, — но дети не по моей части.
— Не беспокойся, привык бы, — поддразнила его Эва. — Глядишь, на старости лет захотел бы жениться и обзавестись детьми.
— Мадам, — Куки доверительно блеснул в сторону Тонки верхним золотым зубом, — эта женщина заключила с нашим общим знакомым пари, что я попрошу ее руки. И потому все ее высказывания следует воспринимать именно так.
Тонка тщетно старалась подладиться к их дурашливому настроению, которое подогревалось и вином; высокие бокалы наполнялись явно не в первый раз. Ей почему-то чудилось, будто всем ясно, каким тяжким бременем лежит на ней преждевременное, материально необеспеченное замужество. Их единственный кавалер оказался, вероятно, более чутким, чем можно было предполагать по его виду, и, заметив, что с каждой минутой их гостье делается все больше не по себе, он решил сменить тему:
— Грешно за едой не говорить о еде, а под это божественное кьянти не думать о его пряном букете… Признаюсь, дорогие дамы, что еда и этот нектар для меня — всё!
— Ну тебя, Куки! — надулась Эва.
— Но это же святая правда! Еда, милые дамы, играет в нашей жизни гораздо более существенную роль, чем мы обычно думаем. Мало кто возьмет на себя смелость сказать, подобно английскому романисту Форстеру, который открыто отнес еду к числу пяти важнейших факторов человеческой жизни! С вашего разрешения, я его процитирую: «Едой называется повторяющийся изо дня в день прием набора продуктов в специальное отверстие, имеющееся у нас на лице, и процесс этот не вызывает удивления и никогда не надоедает. Пища служит не только для восстановления наших сил, но имеет и свою эстетическую сторону, она может нам нравиться или не нравиться…» Я лично особо подчеркиваю эту эстетическую сторону, именно она превращает кулинарию в высокое и благородное искусство. Милые дамы, предлагаю тост в честь известного римского гастронома Марка Гавия Апиция, автора одной из древнейших кулинарных книг, хотя справедливости ради надо сказать, что до него над ней потрудились другие, прежде всего древние греки…
— Ну разве он не прелесть? — с улыбкой обратилась к Тонке Эва.
— Да-да, древние греки первыми поняли, что жить — значит есть, и сочетали прием пищи с прекрасным и возвышенным. У них даже великие люди не стыдились признаться в пристрастии к пище или вину. Сократ, например, говорил друзьям: «Воистину я люблю выпить. Ибо неопровержимо доказано, что вино, оросив душу, усыпляет заботы, как мандрагора человека, зато возбуждает веселье, как масло живит огонь…» Впрочем, хватит слов, все это вы прочитаете в книге, которую драгоценнейшая пани Тонка, не щадя собственных пальчиков, претворяет в соответствующие авторские листы…
И пошло, и пошло, пока пустые тарелки и бокалы не положили конец этому собеседованию, а в дверях Эва, подхватив Тонку под руку, шепнула:
— Как протекает наша операция?
— Не знаю, — озабоченно ответила шепотом Тонка, — но, кажется, я на это не гожусь.
— Только не сдавайся, держись. — Эва стиснула ей локоть. — Вот увидишь, он еще у нас вьюном завертится! Ты что, не помнишь, как бывало до замужества? Они из кожи вон лезут, лишь бы добиться своего. Вот тебе наглядный пример: Куки.
