— Скажешь тоже! — шепнула Тонка. — Ведь он старик!
— Ну и что? Не будь дурой! При случае заставим его пригласить нас к нему на дачу, интересно, что ты потом скажешь! Возьми, почитаешь в трудную минуту… — Эва сунула ей в руки «Лисистрату» в переводе Мигалика[8].
— Ты пойми, я не из тех, кто способен на шантаж. Да еще такими методами. Я люблю его, Эва.
— Но-но, — подруга предостерегающе подняла палец, — а не кривишь ли ты малость душой да и себя заодно обманываешь? Ладно, можешь со мной не откровенничать, ступай…
И так далее, и так далее… Но еще раньше, как раз в ту минуту, когда зазвенели бокалы в честь Гавия Апиция и античных греков, а Ротаридес осторожно разложил инструменты, чтобы восстановить свой параллелепипед по проекту инженера Блоха, раздался звонок. Ротаридес бросился открывать, боясь, как бы не позвонили еще раз и не разбудили Вило, который беспокойно заворочался в кроватке.
За дверью стояла дворничиха, женщина таких внушительных объемов, каких Ротаридесам было не достичь, даже влезь они оба в одно платье, а рядом с ней — неизвестная личность столь субтильная и неприметная, что Ротаридес сперва ее и не разглядел.
— Вы ведь хотели бы поменять квартиру, верно? — тоненький голосок дворничихи как-то странно не вязался с ее мощными телесами, вид которых явно доказывал, что она едва ли довольствуется только эстетической стороной хлеба насущного.
— Да, — кивнул Ротаридес, насторожившись.
— Ну вот, можете договариваться, — продолжала дворничиха. — Это пани Траутенбергерова. — Ротаридес только теперь заметил старушку. — Пришла ко мне, не знаю ли я, дескать, кто хотел бы поменять меньшую квартиру на большую. Я сразу подумала о вас. У пани Траутенбергеровой трехкомнатная квартира тут по соседству, на Лососевой…
У Ротаридеса сердце забилось сильнее, как случалось уже не раз, вернее, не совсем так: до сих пор он или Тонка сами звонили в чужие дома, а если кто-нибудь и заглядывал к ним, то не иначе как по объявлению или по их личному приглашению. В первый раз человек пришел по своей воле, по собственному почину. Значит, она хочет или даже вынуждена меняться, и при этой мысли надежда, естественно, росла с головокружительной быстротой.
— Почему она меняет трехкомнатную квартиру? — спросил он деловитым и чуть ли не безразличным тоном, но на самом-то деле взволнованный до глубины души.
— Национальный комитет вынес постановление, — объясняла дворничиха, в то время как старушка по-прежнему с безучастным видом скромно переминалась с ноги на ногу. — Если сама не найдет поменьше, то ее выселят в официальном порядке. Понимаете, излишки площади…
Ротаридес почувствовал слабость, его даже бросило в жар. Господи боже, мелькнула мысль, неужели счастье все-таки нам улыбнется? Быстро овладев собой, он осторожно протянул старушке руку, словно боялся, что она исчезнет, как мираж.
— Заходите, пожалуйста, поговорим…
— Верно, поговорите, авось и сладитесь. — Дворничиха покивала сразу двумя подбородками, заговорщически подмигнув Ротаридесу маленькими живыми глазками.
В прихожей он помог старушке снять пальто; на миг она вроде бы заколебалась, словно заподозрив, что незнакомец может отнять у нее эту пахнущую старьем, сплошь вытертую коричневую драповую ветошь в разноцветных разводах. Войдя следом за ней в комнату, он быстро, но внимательно оглядел старуху. Платье на ней давно утратило прежний цвет, равно как и оттенок.
Стоя сзади, он видел ее длинную, согнутую дугой спину; если бы старость, ревматизм или застарелая привычка позволили бы разогнуться, она была бы никак не ниже его ростом. На левую ногу она немного прихрамывала.
Он с улыбкой предложил ей сесть, сгорая в душе от нетерпения.
