Четвертое сокровище полностью

— Как ты думаешь, что он пытается нам сообщить? — спросил Уиджи и добавил: — В качестве гипотезы.

— Без понятия. По крайней мере — пока. — Она сделала глоток воды и посмотрела на свою пасту, пытаясь оценить, сможет ли съесть еще. — Но в этом что-то есть. Такое впечатление, будто он хочет, чтобы я помогла ему, или… не знаю, как сказать… за этим что-то стоит.

— В этом что-то есть?

Тина допила вино.

— Вот именно. Что-то есть.

Уиджи подал шоколадные «бискотти» и кофе, сваренный его эспрессо-машиной.

— Только не говори, что ты и «бискотти» приготовил сам.

— Нет. Я купил их в «Рокридже».

— Вкусно.

Они сидели на кушетке. Уиджи отпил кофе.

— Этот сэнсэй — интересный случай. Тебе нужно продолжать наблюдение. Хороший объект исследования в этом деле может повести тебя далеко.

Тина размешивала сахар в эспрессо.

— Смешно.

— Смешно?

— То же самое мне сказала профессор Портер. Она странно относится к сэнсэю.

Уиджи пожал плечами.

— Академики все странные. Таков процесс. Специализация на любой узкой области перекашивает мозги на одну сторону — крыша едет.

Тина засмеялась:

— Мне эти светила науки представляются так: одно полушарие огромное, другое — совершенно атрофировано. Им все время приходится подбрасывать головы на плечах, потому что те упорно скатываются на одну сторону.

— В яблочко.

Тина устроилась на кушетке поудобнее. Уиджи сделал то же самое. Некоторое время они сидели молча, затем Уиджи спросил:

— Тебе хорошо?

Тина улыбнулась и повернулась к нему.

— Очень.

Уиджи нагнулся к ней, и она отдалась его поцелую. Ответила на него, ощущая вкус пасты, чеснока, оливкового масла, вина, оцта, эспрессо и шоколада. Все вкусы громоздились друг на друга. Его язык слегка настойчиво столкнулся с ее языком.

То был долгий поцелуй. Когда Уиджи отстранился, Тина сказала:

— Это было мило.

— Мило?..

— Ну, то есть очень мило, прекрасно. Сугои.

— Что сухое?

— Ничего, проехали.

Уиджи снова потянулся к ней. Тина положила руку сзади ему на шею. Он коснулся ее шеи сбоку, за ухом, и его рука медленно сползла ей на грудь.

Она продолжала целовать Уиджи, пока он нежно ее ласкал, а потом вдруг отпрянула. Глаза его открылись, и он внимательно посмотрел на нее.

— Мне пора. Прежде чем мы зайдем слишком далеко.

— А?

— Я живу с парнем.

— Я знаю. Но ты сейчас здесь.

Тина сложила руки перед собой, затем опустила их, чувствуя, что этот жест слишком напоминает ей Мистера Роберта.

— Я знаю, но мне все равно иногда нужно появляться дома. Я бы подождала, пока не буду жить с ним, если все идет именно к этому.

Уиджи положил руку ей на плечо:

— Вполне справедливо.

Тина встала и взяла чашки из-под кофе.

— Давай я помогу тебе убраться. Мне нужно хоть раз прийти домой рано. Я постоянно не высыпаюсь.

Сэнсэй Дзэндзэн опустил кисть в тушечницу, как делал раньше уже много раз — так ему подсказывало чувство. Он не помнил, сколько времени прошло после того, как он последний раз брал тушечницу. Время больше не имело точения: ни минуты, ни часы, ни годы. Ощущение времени было опустошенностью, пустотой в его существовании, и это пустота была невыразима.

Пустота была безгранична. Чем больше он пытался понять ее, выразить, тем больше ощущал свое бессилие, словно был связан невидимыми путами. Будто какая-то сила схватила его и прижала к земле.

Потом вдруг наступило озарение — тушечница. Это она даст необходимую связь, путь, которому он должен следовать, чтобы заполнить пустоту. Если бы он только мог найти способ оттолкнуть пустоту в сторону, все бы встало на свои места, достигло бы завершенности.

Волна непроницаемой, тяжелой пустоты накрыт его.

Нежно закутанное и

перевязанное

в нем не будет моей

жизни

Сан-Франциско

Тина проспала всего несколько минут — ее разбудил звонок Киёми.

— Хана. — сказана Киёми, — я насчет мамы.

— Что случилось?

— Мы шли домой, то есть — я провожала ее домой. После работы. Нам пришлось работать допоздна. — Киёми перевела дыхание и сказала: — Она остановилась.

— Остановилась?

— Просто перестала идти. Сказала, что ноги больше не слушаются. Села на ступеньки у того театра, знаешь, на Буш-стрит. Я очень извиняюсь, очень извиняюсь.

— Все нормально, тетя Киёми. Где она сейчас?