— Это нарисовал сэнсэй.
Взгляд Годзэна задвигался по листку, брови хмурились.
— Не может быть, чтобы это сделал сэнсэй.
— Некоторые части похожи на кандзи, некоторые — на кану, но я и то, и другое знаю плохо.
Годзэн взял рисунок и стал изучать его — в какой-то миг даже перевернул вверх ногами.
— Эти рисунки сделаны в стиле сэнсэя Дзэндзэн, только не столь энергично. И черты не складываются ни в иероглифы, ни в азбуку. — Он повернул лист и показал ей на часть рисунка. — Вот это часть иероглифа «вода». Вы не дадите ручку?
Тина вытащила из рюкзака ручку и протянула ему На салфетке он изобразил иероглиф «вода».
— Вот это «мидзу», вода. На рисунке есть часть этого иероглифа, — он показал на несколько черт, — но в целом иероглифа, похожего на то, что здесь нарисовано, нет.
— Понятно, — сказала Тина. — Не кажется ли вам, что этим он хочет что-то сообщить, но не может вспомнить весь иероглиф целиком?
Годзэн втянул воздух через зубы.
— Не знаю. Я не могу найти никакого смысла в его рисунках. Здесь все смешано, как… в мазне. Это правильное слово?
— В каракулях?
— Да, каракули.
— Вы сказали, что отдельные черты похожи на стиль сэнсэя, только слабее. В каком смысле слабее?
Годзэн показал на мазок, о котором шла речь.
Первый иероглиф — «бё» — изображает человека, лежащего на кровати, и значит «болезнь». Иероглиф произошел от идеограммы, изначально имевшей значение «большой алтарь». Значение может отсылать к понятиям «большой», «калечащий» или «фатальный». В чертах должен быть размах, чтобы не дать болезни завладеть духом больного. Второй иероглиф — «хицу» — состоит из сочетания идеограмм «бамбук» и «кисточка в руке». Для письма чаще всего брали бамбуковые кисточки, хотя каллиграфы пользовались ими крайне редко. Тем не менее, бамбуковые кисточки дают ощущение изначальной сельской простоты, описываемой традиционным японским понятием «ваби-саби»[48].
— Вот здесь его маркер двигался кругами, словно его разум расстроен. В сёдо есть специальный термин — «бьёхицу», что буквально значит «больная черта». — Годзэн нарисовал иероглиф на салфетке. — По тому, как нанесены кистью черты иероглифа, можно определить, болен ли человек, написавший его, или его сознание не сосредоточено на том, что он писал. Черты могут показать духовное и ментальное состояние человека. Сэнсэй сказал бы, что каллиграфия — картина сознания пишущего.
Тина внимательно посмотрела на рисунки сэнсэя.
— Значит, вы утверждаете, что эти рисунки «бьёхицу»?
— Очень «бьёхицу».
— Интересно, — заметила Тина. Она записала слово и скопировала иероглиф в свою записную книжку.
Тина стояла в кабинете профессора Портер на втором этаже восточного крыла института и смотрела, как та подписывает Тинино заявление в Отдел финансовой помощи. Когда она закончила, Тина сказала:
— Я была у учителя каллиграфии — того, который перенес удар. — Она показала профессору рисунки сэнсэя и пересказала все, что ей объяснил Годзэн.
— Классические признаки аграфии.
Профессор Портер встала из-за стола и подошла белой пластиковой доске на стене. На ней было накарябано несколько объявлений («Конференция,
— Пациенты, страдающие аграфией, теряют способность писать буквы алфавита целиком. Повреждения в их мозгу прервали проводящие пути, позволявшие им помнить, в каком порядке пишутся части букв. Было бы интересно, крайне интересно изучить этот случай с учителем японской каллиграфии. Мы могли бы сделать какие-то важные открытия. К тому же межкультурные исследования — сейчас самый писк. Это было бы превосходно, просто превосходно! Он согласился стать объектом исследования?
— Он не может говорить. Не знаю, может ли он вообще понимать, чтó ему говорят.
— Мы должны получить разрешение. Вы говорили с его врачом?
Профессор Портер закрыла маркер и вернулась к столу.
— Он как раз зашел в палату, но не думает, что сэнсэй сможет в скором времени общаться.
— Может, мне с ним поговорить? И нам даст разрешение кто-нибудь из родственников.
