— О том, что Андрей поехал на джипе, а не с Рониным по твоей просьбе? Это — действительно важное обстоятельство, — согласился Горбовский. — Только не перегори до завтра, Саня. Так будет легче изменить Андрею меру пресечения. Ты боялся выглядеть его сообщником? Можно ведь и так всё понять. Якобы хотел избавить Озирского от поездки в обречённой машине. Вы ведь давно дружили, а расплевались только что. Кстати, ссору можно и разыграть.
— Нет, этого я не боялся, — еле заметно дрогнул губами Николаев.
— Тогда почему же врал? — сердито спросил генерал. — Всерьёз считал, что убийцу летом к тебе подослал Андрей?
— Захар Сысоевич, это не имеет значения. Я могу считать всё, что угодно. Имею право на личное мнение. Но насчёт причин, побудивших Озирского не ехать с Рониным, я скажу. Только одного боюсь — эта информация может потянуть за собой другую.
Николаев поскрипел щетиной, и Захар увидел, как высохли, потрескались его всегда красивые губы.
— Сань, попей водички. И сядь, не торчи, — предложил генерал.
— Нет, Захар Сысоевич, я не смею вас больше задерживать. Давайте только договоримся, как именно мне представлять те события. Дело в том, что когда я говорил, будто Андрей сам не хотел ехать с Рониным, никаких объяснений с меня не требовали. О тонкостях их отношений допрашивали Озирского. Если я заявлю, что был против их встречи именно четвёртого октября, меня спросят: «А почему?»
Николаев из последних сил сдерживал кашель, поглаживая себя по груди и по животу. Вероятно, раны его ещё беспокоили. Хорошо, что Санька прямо-таки обожает мучиться — как все Скорпионы.
— Придётся отвечать, что я боялся покушения. Тогда получается, что я знал о каких-то трениях, которые могли привести к преступлению. И меня обвинят в недонесении. Мне надо или молчать, или говорить. Но в последнем случаи мои показания могут сработать против Озирского. Насчёт предполагаемых поручений мне и Оксане, повторяю, знаете только вы.
— А ты много не говори, — посоветовал Горбовский, защёлкивая кодовый замок на своём «дипломате». — Объясни, что у вас с Озирским намечался нелёгкий разговор — не для чужих ушей. Можешь иметь в виду всё, что угодно — сестёр Селедковых, летнее покушение, чёрта в ступе. Короче, бытовые дрязги на почве ревности. Кто убил Георгину, уже ясно. Лилия формально скончалась от сердечного приступа. Так что Озирскому всё это не повредит. Только про сына Эфендиева не говори ничего, а то сам сядешь за недонесение. Конечно, при Ронине, водителе и охраннике вы не могли быть столь откровенными. Поэтому ты и попросил Озирского отвезти тебя в город на джипе. А скрывал этот факт потому, что не хотел трясти грязным бельём в присутствии посторонних.
Николаев, навалившись на палку, несколько секунд безмолвствовал. Над его растрёпанной, в мелких завитках, головой тихонько потрескивали лампы дневного света.
Потом он кивнул:
— Резонно. Я скажу, что тема наших переговоров с Озирским была интимной. И потому мне не хотелось много об этом говорить. Не хватало ещё, чтобы наши семейные сложности стали достоянием следственных органов! Потом я понял, что бы неправ.
— Ну и хорошо, Санька. Пора нам всем по домам.
Горбовский вновь вызвал по селектору Марину Цветкову.
— Как там с гостиницей? Молодец, спасибо. Значит, «Октябрьская»? Это прямо напротив вокзала. Позови Оксану, и полностью оформим документацию. Не убегай сама, я тебя отвезу, раз задержал.
Тяжело дыша, не узнавая сам себя, ослабевший и вялый, Захар открыл шкаф. Там на плечиках висели генеральская шинель, форменный шарф. На верхней полке лежала фуражка. Не к месту вспомнилось, что Ронин в
«Да чепуха, ничего со мной не будет! Просто устал», — подумал Горбовский, и в следующий миг улыбнулся вошедшей Оксане.
Ночью Озирскому приснилось, что он спит на «шконке»* в камере следственного изолятора на Литейном. Это заведение стало ему роднее собственного дома. Там довелось и поработать, и отсидеть. В камере капал кран, из-за которого Андрей раньше подолгу не мог забыться. Иногда казалось, что капли стучат о не защищённые черепом мозги.
А вот в ночь на двенадцатое октября, после разговора с генералом Горбовским, Андрей впервые заснул без укола. Он отключился полностью, и увидел сон. Что именно пригрезилось, не запомнил. Но вот тот самый кран врезался и в сознание, и в подсознание. Да так, что полгода спустя Андрей вновь различил ритмичный дробный стук. Потом он понял, что кран течёт в квартире Бабенко, на Звенигородке, в Москве.
Вроде бы, вечером всё было в порядке. Но за те несколько часов, что они Олимпиадой спали после приятнейших занятий любовью, прокладка окончательно прохудилась. Ладно, поменяем, не проблема. От отца у Липки остался целый ящик инструментов и прочих материалов для работы по дому. А можно и водопроводчика вызвать, если не найдётся собственного времени.
