«
Да, о многом могла бы ещё рассказать Гуля, если бы у неё было время.
Рассказала бы она ещё и о том, как после одного из налётов фашистской авиации образовалась посредине широкой улицы хутора Паньшино (это и была «деревня Н.», упомянутая в письме Гули) огромная воронка. Диаметром эта воронка была не меньше десяти метров, а глубиной метра в три. Находившиеся по обе стороны этой улицы хаты каким-то чудом уцелели. Из одной такой хаты вышла старушка. Услышав разговор военных, которые, стоя у края воронки, удивлялись тому, что ни одна из хат не повреждена, старушка сказала:
— Старик мой и то жив остался! А ведь он у окошка сидел.
Гуля сначала тоже никак не могла понять, как это могли уцелеть хаты. А потом ей объяснили: бомба ушла глубоко в песчаный грунт. Часть осколков поглотил песок, а другая часть пошла вверх под большим углом.
Бой шёл непрерывно, не утихая. Два полка — командиров Шумеева и Хохлова — при поддержке артиллерийского огня общим натиском вышибли наконец гитлеровцев из хутора Паньшино, ликвидировали переправу, сбросили врага в Дон и при помощи полка Горбачёва очистили восточный берег. И всё же противник намного превосходил нас силами и авиацией. Четыреста бомбардировщиков громили нашу дивизию. Одновременно с двух сторон — из района хутора Вертячего, находящегося южнее, но также на восточном берегу Дона, и с противоположного берега, западного, — нещадно били по нашим полкам артиллерия и миномёты противника. И ночью после небывало упорных боёв наши части вынуждены были остановиться в районе Паньшина. Достичь главных переправ — тех, что находились южнее, в районе хутора Вертячего, — не удалось. Не хватило сил. Дивизии было приказано перейти к обороне. Не отступать ни на шаг. Стоять насмерть. И люди остановились.
На восточном берегу Дона по-прежнему шли бои. Людям некогда было передохнуть. Они яростно отстреливались. Только к ночи, когда немецкий огонь становился слабее, наступало некоторое затишье. В эти минуты передышки Гуля, прежде чем лечь спать, заходила в гости к кому-нибудь из своих новых друзей.
Вот и сегодня так. Чуть только стало тихо, она пошла в землянку, где жили бойцы первой роты. Она шла по ходам сообщения.
В землянке, чуть мерцая, чадил огонёк коптилки. В трубе железной печки посвистывал ветер.
— A-а, Гуля! — раздались со всех сторон знакомые голоса. — Что давно не заглядываешь? Мы уж заскучали! Чайку хочешь?
Через несколько минут на железной печурке запрыгал, подкидывая крышку, жестяной чайник.
В чьих-то умелых руках негромко, не мешая беседе, запел, заговорил баян.
И Гуле показалось, что ещё никогда в жизни ей не было так уютно и спокойно, как в этой чёрной маленькой землянке, среди этих людей, усталых, измученных боями, собравшихся с разных концов огромной страны. Она сидела у печки, блаженно отогреваясь, и пристально смотрела на огни, перебегающие с уголька на уголёк. Они были такие же, эти весёлые огоньки, как там, в далёкой Уфе. И такие же золотые язычки играли в печке в те времена, когда Гуля была ещё маленькой и ей не позволяли брать в руки кочергу.
Подумать только, как недавно это было!
А теперь она на фронте, в са́мом пекле войны, и никто не говорит ей: «Гуля, обожжёшься!»
Над землянкой с жалобным воем пронеслась мина.
— Ихний миномёт завыл, — заметил кто-то, потягивая горячий чай.
Гуля только молча кивнула головой.
Она, как и все бойцы, уже хорошо различала голос немецкого миномёта. В своих листовках немцы хвалились, что их миномёт одолеет нашу «катюшу».
— Ничего, не одолеет, — сказал пожилой боец, которого все называли папашей. — Где ему с нашей сладить!
— Это точно, — согласился его сосед и, переломив о колено дощечку, подкинул обломки в огонь. — А вот я слыхал, у нас тут ещё «андрюшу» поджидают. Этот наведёт порядок.
— Какой такой «андрюша»? — спросила Гуля.
— «Катюшин» сынок. Вот лупит так лупит! Ещё почище мамаши. На восемьдесят метров одной только воздушной волной работает, не считая убойной силы от осколков.
Все минуту помолчали, и этим воспользовался баян. Он заиграл громче, смелее, явно вызывая на песню.
запела Гуля, а кто-то рядом подхватил тенорком:
Спели одну песню, затянули другую. Пели все вместе и поодиночке.
— Так бы и пела с вами до утра, — сказала Гуля, поднимаясь с места, — да ничего не поделаешь, пора мне…
— Куда тебе?
— Асю сменить.
По-настоящему срок Асиного дежурства ещё не истёк, но Гуля жалела и берегла свою подругу по санбату — ту самую, худенькую, похожую на школьницу девушку, которая приехала с ней и Людой в одном эшелоне на фронт.
