— Мы не пьём алкоголь на консультациях, Алла, как бы тяжело вам ни было. Могу предложить воды, вы успокоитесь, попытаетесь собраться и снова мне все расскажете.
— Да к черту… К чер-рту воду! — от волнения она начинает заикаться и быстро съедает ещё одну зефирку. — Она возвращается, понимаете? Она приезжает, чтобы меня убить!
— Вы в этом уверены? Точно? — наливая уже себе воды, я стараюсь сосчитать, сколько раз Аллочка плакалась мне по этой же причине, после того, как Наина, познакомившись на лечении с каким-то служителем непонятного культа, уехала с ним в глушь строить любовь и семью будущего.
Вообще-то, её не должны были выписывать. Исходя из её состояния, ей светил очень долгий стационар, едва ли не пожизненный. Но кто-то с кем-то, как всегда, договорился, кто-то кому-то приплатил — в своём сообщении Наина написала мне, что это «любимый ее спас», наконец, хоть один человек сделал для неё хоть что-то — и вот уже полтора года она жила с ним в месте, недоступном для служб геолокации, иногда названивая матери с неизвестных номеров то в состоянии феерии, с криками: «Я все равно счастлива, поняла?!», то в истерике, с просьбами спасти её, потому что любимый ее бьет и хочет принести в жертву, пустив кровь на ритуальном капище.
Аллочку после всех этих звонков волновало только одно — её собственная судьба, и чтобы дочь не надумала бросить своего психо-абьюзера и вернуться назад, в их общую квартиру.
— Мне же не жить тогда, понимаете, Евгения! Мне точно не жить! Она ненавидит меня за красоту… за утончённость! За успех у мужчин — а я ведь не виновата, что я — такая, а она такая! Это все гены, порченные гены её папаши, черт меня дёрнул связаться с ним… Скажите, Евгения, как я могу от этого застраховаться? Ответственность за мою жизнь — в ваших руках!
Опять. Опять одна и та же, старая песня.
Сколько я ни убеждаю Аллочку в том, что предпринятые вовремя меры станут для неё лучшей страховкой — она упорно не желает менять замки, либо же провести сигнализацию и поставить номера охраны и экстренной помощи на быстрый вызов. Аллочка продолжает экзальтированно ждать «возвращения чудовища» и нагнетать ситуацию на наших консультациях, параллельно напоминая мне, что я в ответе за всё, потому что своими руками спровоцировала катастрофу.
— Нет, на этот раз точно. На этот раз абсолютно точно, Евгения… — заламывая длинные узловатые пальцы, как всегда, обильно украшенные перстнями, Аллочка тихо всхлипывает. — Она звонила мне с вокзала. Она сказала, что мы скоро увидимся и она сбежала от своего мучителя, потому что он лупил ее как сидорову козу!
— Где она находилась, Алла? Вы не попыталась узнать, откуда звонила вам Наина?
— Что вы, Евгения! — Аллочка смотрит меня с откровенной насмешкой, как будто бы я сморозила несусветную глупость. — Моей жизни грозит опасность, а вы предлагаете мне выяснять у зарвавшейся соплячки, где она находится? Где бы она ни была, она сама спровоцировала эту ситуацию, и должна нести за это ответственность!
— Вы считаете себя совсем непричастной к происходящему? — спрашиваю я, автоматически погружая руку в кадку с мягким сыпучим песком. Я специально держу этот небольшой горшочек рядом — тактильное ощущение скользящих сквозь пальцы мелких песчинок меня успокаивает.
— Помилуйте, Евгения? Как я могу быть причастна к тому, что Нанка снова вляпалась в какое-то дерьмо?! На этот раз меня даже не было рядом! Я никак не могла повлиять на ее выбор!
Ясно, обычная ее песня: и я — не я, и лошадь не моя. Что это я в самом деле, как на настоящем сеансе, где клиент настроен на диалог.
Практика с Аллочкой — моя расплата за профессиональную гордыню. Когда с самого начала было ясно, что случай Наины вне моей компетенции, я все равно, ввязалась в это дело, спровоцировала — пусть даже косвенно — новый срыв и ухудшение, поведясь на комплименты: «Вы такая чуткая» и «Наконец, меня хоть кто-то понимает!»
И как итог — как бы я ни стараюсь противостоять манипуляциям Аллочки «Вы в ответе за мою жизнь», все равно, чувствую это — и ответственность, и причастность. А ещё меня странно завораживает этот чудовищный круговорот нелюбви в природе. Сначала мать садировала дочь из желания самоутвердиться, даже не подозревая, что это «слабое и хилое существо, серая мышь» когда-нибудь устроит для неё персональный ад, воздав сторицей за свою погубленную психику.
— Что мне делать? Подскажете? — тем временем снова всхлипывает Аллочка, прикладывая к глазам батистовый платок. — Я не хочу умирать, Евгения. Я ещё слишком молода.
— Алла. Вам пятьдесят девять лет. Вы… действительно активная взрослая женщина, которой ещё рано в могилу.
— Как некорректно с вашей стороны тыкать меня лицом в мой возраст, — поджав губы, Аллочка оскорбленно отодвигает пустую чашку.
