Нет, я по-прежнему удивляюсь его показной беспечности, но без осуждения. Конечно же, Ромка не перестал влипать в какие-то истории и приключения, являясь поутру, хмельной и веселый, со сбитыми костяшками и ссадинами на лице, и я отношусь к этому… почти спокойно. Главное — сразу отвести его в джакузи, снять одежду и бросить ее в стирку, промыть раны, щедро залив их перекисью, запихать в душевую кабинку рядом с ванной, куда он обычно утаскивает и меня. И пока струи воды хлещут сверху, впитываясь в мою одежду, заставляя ее липнуть к телу, я намыливаю шампунем его непослушные волосы и выслушиваю рассказы о том, как они с Орестом ходили на какой-то контрабандный рынок покупать настоящий ямайский ром с коноплей, познакомились с классными ребятами, затусили с ними, а потом вдруг ввязались в поножовщину с цыганами, контролирующими эту территорию.
Я не могу даже возмутиться, хотя раньше непременно ругалась бы из-за такой беспечности — мне достаточно того, что Ромка здесь, с ним все в порядке, он задирается и пристает ко мне, а его поцелуи отдают шампунем для волос, стекающим по его лицу и губам.
Мне нравится, какой он после этого ночью — дикий, голодный и злой, как будто все ещё дерётся со всем миром, как молодое агрессивное животное, в котором так много силы и вызова, что это переливается через край. Мои бёдра и живот усыпаны маленькими синяками-отметинками — следами его пальцев, царапинами и укусами, но на следующий день он буквально затапливает меня в нежности, его ладони скользят по телу как мягкий бархат, а губы совсем не яростно-требовательные, выбивающие из меня крики и хриплые стоны, а неспешные, чувственные и мягкие, целующие так неторопливо, что можно растаять и разлиться патокой у самых его ног.
Он бросает меня из контраста в контраст, из огня — в ледяную воду, и я понимаю, что только так и готова прожить с ним — что бы ни случилось, куда бы он ни вляпался.
Поэтому, когда в первый день нового года он говорит, что скоро уедет, и я могу перебраться в его мастерскую из комнаты Костика, мне кажется, что это просто шутка или неудачный розыгрыш.
Да, конечно же, я ослышалась — просто накануне мы очень мало ели и слишком много выпили вина, которое Ромка открывал моим каблуком.
На новогоднюю вечеринку я нарядилась специально для него — в самое лёгкое и короткое платье «с во-от таким вырезом, чтоб и сверху, и снизу — все было развратно», надела чулки и шпильки второй раз в жизни (первый был на выпускном) В мини-отпуск из стажировки в Польше вернулась Маринка, заявив, что ее всё-таки берут на постоянное место, чем вызвала слёзы Ангелы и напряженное молчание Никитоса.
— Ого, Женька! Какая ты стала! Ромео на тебя круто влияет, я посмотрю! — непритворно удивляется Маринка, когда к вечеру я выхожу в общую комнату при полном параде. — Иди сюда, обниму! Слышь, крендель, не обижай мне девочку, смотри, какая она у тебя куколка!
— Он не обижает, — чувствую одновременно укол ностальгии — Маринки действительно не хватает в этом доме — а ещё её руки, недвусмысленно ощупывающие мой зад — и аккуратно отстраняюсь.
— Да ладно, не дёргайся! — тут же уловив мое напряжение, успокаивает Маринка. — Я своим не изменяю, да, ребятки? Но ты прямо такая смачная стала! Ромыч, откроешь секрет, что ты с ней делаешь? Я тоже так хочу!
— Ничего не делаю, — Ромка подходит сзади и обнимает меня за талию. — Женька такая и есть, просто шифроваться перестала.
Вскоре мой будуарный образ понадобился для решения проблем вполне земных — Орест, желая показать, как круто он может открывать вино, ящик которого привезла Маринка, сломал наш последний штопор. А в супермаркет, который, кто знает, работает ли за час до нового года, никто бежать не хочет.
— Вот же мудило, — ворчит Маринка, пока Никитос уныло ковыряет ножом винную пробку в бутылке. — Ну в кого ты такой мудило?
Орест плевать хотел на ее возмущения и уже украл из бара последнюю бутылку шампанского, которую мы оставили под самую полночь. Когда внезапно раздаётся звук вылетающей пробки, мы все вскакиваем как один человек, с одним желанием — найти засранца Ореста, и накостылять ему за то, что оставил нас не только без штопора, но и без шампанского впридачу. И это в новогоднюю ночь!
— А-а!! — кричит Орест, убегая от злого Никитоса, на ходу вливая в себя шампанское прямо из бутылки. Оно шипит, пузырится и льётся у него через нос, от чего он кашляет, продолжая кричать: — Ребзя, успокойтесь! Ну вы чего, ребзя! Вам что дороже, я иди шампунь!?
— Шампунь! — орет на него Ангела. — Я, может, с. Маринкой хотела набрудершафт выпить, желание загадать… А ты!!
— Выпьешь вина! — предлагает Орест, перепрыгивая через небольшой угловой диванчик в нашей комнате отдыха.
— Какого вина, бля! — от отчаяния в голосе Ангелы звенят слёзы. — Из-за тебя мы не можем ни одну винную бутылку открыть! А так у нас только водка и все! Я не хочу со своей девушкой упиваться водкой на Новый год!
— И я! — подтверждает Никитос, тоже готовый уничтожать бедного Ореста.
И пока вокруг творится такая суета и неразбериха, Ромка подходит ко мне и тихо говорит:
