Мы панковали в гараже Зубченко. Прогуливали в нём школу, курили (не всегда сигареты), пили (не всегда апельсиновый сок) и просто дышали. Петя лупил по покрышкам и карбюраторам палочками от ксилофона. Марк, вместе с гитарой, подключался к усилителю, и перегружал гараж – музыка рикошетила от стен и собиралась сгустком в сердцевине. Оля притащила сюда мольберт. Гуашью, с ватманов на правой стене – каменные кресты, куклы Вуду, ритуалы, казни, сатанинские мессы. Для Алины приносили пирожки от тётки или пирожные, где вишенка, на шапочке крема (брат завязывал черенок узлом во рту; пытался долго, результат того стоил: слюнотечение). Всем скопом пытались показать ей, насколько бывает вкусно жить, а она красивая. Алина называла нас идиотами, но заботу принимала. В гараже хранился полосатый матрас. Куда периодически стелили простынь.
Таня отвергла предложение присоединиться, и я её понимала. Мы стали теми, с кем родители запрещали водиться: плохие дети, протестующие против всего дурного и всего хорошего. Убегая от дурного и хорошего… в зеркалах.
Не топись, зимой мы бы окоченели. Зубченко-старший укутал герметиком железные ворота. Нам нравилось писать баллончиком один лозунг поверх другого, призывая то смерть, то свободу, то братство.
Пока ни наступило утро.
Алина посмотрела на меня, улыбнулась. Я кивнула. Она вытащила телефон, повела пальцем по экрану. Нашла минус. Я встала. Под великом. «Ребята, – сказала, внутренне дрожа, стараясь глядеть мимо Марка (всё по плану, я это планировала), – тост тостом, а поздравление – вот». И запела. Девятке, себя не считая, в гараже. Уитни Хьюстон. Голосом, рвущим бокалы. «I will always love you», – выводила, импровизируя. Под фонограмму. Всеобщее молчание. Перед модуляцией глянула тому, кому пою, в глаза. И разбилась в них на атомы: материя в чёрной дыре. Время остановилось. Когда поёшь, ресницы, верхние и нижние, лучше держать вместе. Чтобы ничто не отвлекало от вибрации в тебе. Звук вибрирует. В звуке – всеединство. Звук – это я. Не речь, не слова. То,
– Ни-ху-я-себе, – сказал Лёха.
– Ты у нас, значит, дива-инопланетянка, – сказал Петя.
– И ещё молчала всё это время, – сказал Коля.
– Тебе выступать надо, – сказал Вася.
– Я тоже тебя люблю, – сказал Марк. Он поднялся. Оля встала с его коленей. Я подошла к нему и обняла. Приятели, наша восьмёрка, подумали: это мило.
Библида наложила на себя руки. Я накладывала на себя руку с бритвой. У неё с возлюбленным братом было, по преданию, безнадёжно. Меня одна надежда и грела. Кому горше, поди разбери.
Алина догадывалась. Не выспрашивая, не говоря ничего ни в порицание, ни в поощрение, она видела: младшая сестрёнка Оболенского предпочла бы оказаться не собой, а его девушкой. Ну, которая из блондинок дура?
– …И чего ты с Чекой грызёшься, Март, – сказал мне позже Петя. – Блядь она, чего с неё взять. Ты ничейная, но с братом повезло, тронь тебя кто, с ним дело иметь придётся. Да и с нами, всеми. А её Рустик трахнул пару лет назад, сучка значит, всем, значит, даёт. Алинка, она Васькова, это всем сто лет ясно, Олька, значит, Маркова, а эта… ну как её? Ну, ты поняла, страшная она, всем срать на неё, трахать неохота, гуляй, как говорится, Вася. Да ты чего орёшь-то? – искренне удивился, – какая дама, какие камелии? Какая Фантина? Фаина, может? Ну, понеслась… Какая свобода бабам? Бабы на то и бабы, за мужиком стоять. Тебя не тронет никто, а попробует… лично яйца вместо глаз вкручу. Да Марк опередит.
– Ладно. Вот ты про неё говоришь… – включила логику. – С тобой она спала?
– Нет, – сморщился он. – У неё что угодно может быть, гепатиты всякие…
«Шлюха – как свободная точка Wi-Fi, – перевод со всегдашнего на нынешний. – Все рады, что подключились, но никто не сделает сеть домашней».
– С кем-то из наших?
– Нет, – неуверенно отрёкся Петр. – К чему ты клонишь?
– Тогда какого хрена ты веришь сплетням? – с тихой яростью спросила я.
– Март, тут не сплетни уже, тут проверенная инфа. Про неё байки слагают. Она девка-то неплохая, да и Алина за неё горой, так что с нами можно, но как к равной к ней – увольте. Ладно, ты там или Олька. Да и вы-то…
Хельга доказывала Марку необходимость самоубийства до тридцати лет. Он возражал: при нашем образе жизни и так больше сорока не получится. В углу, под простынёй, Алина шепталась с Василием-Победоносцем. Больше никого не было. Разошлись, кто куда.
