Гитара – женщина. Гитара – любимая и ненавистная. Их разбивают, из них вынимают всё, на что они способны, звук и скорость, звук и сумасбродство. Рыжая застала меня врасплох со своим пониманием: всё, что она говорила, попадало в точку. Она сказала: «Из постмодерна людей нужно спасать, как из-под бомб. Мозгу крышка, когда пытаешься переварить всё, всем притом не будучи». Она сказала: «Кумиры у нас – рок звёзды и киноактёры. Новые боги. Которые сами не знают, зачем говорят то, что говорят. Кричи, не кричи… Все хотят быть услышанными. Все хотят, чтобы их, конкретный, крик услышали. Стоит толпа и орёт. Орёт: «Я хочу! Я-я-я!…» Это Кали-Юга. Это конец Кали-Юги. Просветляйся тут, не просветляйся, хоть в древнем мирке вокруг себя запирайся, не поможет. Нет богов и всё тут».
Я столкнулся с Брюнеткой утром. На работе, прямо на рассвете, затеяли генеральную уборку. После ночной смены я был сонным. Задрёмывал на одном из диванов. Она появилась, не зная, что и как делать, вот… как ты, напротив сидела, курила, наблюдала, решив, что ничего не замечаю. Позже мы с ней разговорились, она оттаяла и пересела ко мне. Сложила голову ко мне на колени, не забыв отпустить комментарий про ужасный цвет джинсов, прикрыла глаза и едва не мурчала, когда я перебирал ей волосы. Мы с ней поспорили про инстинкт самосохранения. Она сказала, у неё его нет. Я прижёг ей пальцы. Кожа жарилась над зажигалкой. Девочка откинулась и блаженно выдыхала. Щёки раскраснелись, морщины разгладились, рот приоткрылся. Это было похоже на оргазм. Я проспорил сотку. Ожог был нехилым. Заклеивала.
Я ушёл. Она осталась. Ушёл в наушниках. Глушил отсутствие смысла и неспособность придумать достойную ему замену.
Ей хотелось выгнуться, позволить лепить из себя, как из теста. «В тебе есть сила, – говорила она, – тобой не жалко себя убить».
Мы гуляли по окраинам, трамвайные рельсы таяли на горизонте. Я шёл рядом, а Брюнетка танцевала на них. Её волосы кружили вслед, белые кеды загибались на цыпочках, высоко в небе смеялась луна, тучи хмурили кустистые брови. Брюнетка запрокидывала голову и улыбалась. «Мамочка, – обратилась она к туману, – ты бы порадовалась за меня?» Ей, естественно, никто не ответил.
В ней витали бабочки, когда она поцеловала меня, лёгкая и теплая. Когда я придушил её, и ей понравилось. До меня она не трахалась толком, с кем-то попробовала, не понравилось. Всё ей не всерьёз. Кроме любви. В любовь верила, неземную. Читала и мечтала. С учебником криминалистики в обнимку.
Рыжая не трогала рельсы. Мы двигались вчетвером: она с парнем, я с девушкой. Промышленная часть города зияла люками, сморкалась слякотью и кашляла дымом заводов. Просверливая в наших спинах прорехи своим размытым, по-наркомански отрешённым взглядом, Рыжая шла по шпалам. Как метроном, чеканя шаг. Все уже дошли до кондиции принятия мира, не отрицая ни мерзости, ни пустоты.
Верхушки деревьев драли небо, шелест листьев по асфальту превращался в музыку, стоило прислушаться. Я не оборачивался, но слышал стук её шагов.
Мы сидели в баре с группой и рассуждали о необходимости роста, перспективах и прочем. Рыжая говорила с нами. Её парень был на стадии сна, лежал на столе, подложив под голову руки. Моя девушка ушла с подругой. Прочие постепенно тоже разбрелись. Всех ждали дела, семьи и прочее из внешнего мира. «Пошли курить? – предложила она, выгнув бровь. – На улицу». В воздухе пахло сыростью. Я поджёг для нас две сигареты. Мимо брели прохожие. Я начал было говорить, но Рыжая перебила: «Меня бесит, что я хочу тебя», – и хищно улыбнулась. «Я тоже тебя хочу, – отозвался я, удивившись, – но не сегодня. Поймай момент, – произнёс, наклоняясь к ней, – напряжение твердеет, но
