Когда Руслан оделся, он повернулся, обозревая тот беспорядок и ту грязь, что как и тишина теперь царили в его жилье… и внезапно, услышал тихую мелодию. Откуда-то издалека, вроде из кухни, или из совмещенной ванны и туалета, или может быть из-за закрытой двери на лоджию, а вернее всего прямо через бетонную стенку от соседей… стала долетать, доноситься, доплывать тихая, тихая, чудная музыка. Кто-то умело и необычайно красиво играл на жалейке, рожке, гуслях, балалайке, домре, волынке, свирели, кугикле, трещотках, калюке, ложках, сопелках, жужжалках, свистульках, бубнах, рубелях, пищалках, фурчалках, ревунах, варганах… кажется на всех инструментах разом, а быть может на каждом в отдельности… Тот, кто играл, пальцами нежно проводил по струнам, стремительно вдувал воздух в духовые инструменты, порывисто встряхивал ложки ударяя ими друг о друга… И мгновение спустя, когда музыка уже наполнила всю комнату, Руслан увидел, как прямо из невысокой ворсы пыльного, кофейно-голубого паласа стали подниматься и устремляться вверх травы, злаки, цветы, деревья и леса. Великие, могучие леса с крепышами витязями дубами, стройными тонкоствольными березами, осинами и ольхой, хвойными, смолистыми соснами, елями, пихтами, с кудрявыми рябинами и калинами. Темные, густые, красавцы леса те были полны зверья, были полны птиц. И рядом с теми лесами, прямо из голубизны паласа выплеснулись и потекли полноводные, зеленоватые реки, а в тех реках плыли огромные осетры, зубастые щуки, общительные сазаны, серебристые лещи, хищные судаки, и с покатыми мордами четырехметровые сомы…. И жила та земля полная злаков, луговых трав и цветов, жила та земля волей, наполнялась она тихими трелями соловья и жаворонка, звонким смехом детворы, которая как на подбор была русая: светло-русая, темно-русая, рыже-русая, а все потому, что народ тот носил имя — Русы…. Жалейка заиграла громче, она понесла звук и казалось смолкли все другие инструменты, затихли ветра, птицы и смех детей, а миг спустя смолкла жалейка, и послышался голос рожка более насыщенный, более грубоватый, но необыкновенно родной… и душа, душа Руслана всколыхнулась… Так как всколыхнулись в полях злаки, в лугах высокие травы, ветви деревьев в могучих лесах, точно всколебалась, выплеснулась на берег серебристая, чистая, река — Волга… Ра-река великая, которая издревле несла в своих водах, в своем названии, ту ведическую культуру, которую позже унесла в своем течение река Днепр, туда вниз, к порогам, к месту кое многие века называлась потом Перуновым…. Еще миг и смолкла музыка, пропали травы, злаки, деревья и реки…. а перед глазами Руслана лежал кофейно-голубой, ворсистый палас.
«Все народы любят веру отцов своих, и самые грубые, самые жестокие обыкновения, на ней основанные и веками утвержденные, кажутся им святынею. Так и славяне языческие, закоренелые в идолопоклонстве, с великою упорностию в течение многих столетий отвергали благодать…» Карамзин точно привязался к Руслану со своими какими-то глубоко ненавидящими веру, историю предков мыслями и внезапно, вот так возникая в голове, всяким сказанным когда-то давно словом, старался показать остаткам людей, истинно любящих Русь, как может опуститься человек в неуважении и раболепии перед властями…
«Погоди, погоди», — прерывая Карамзина на полуслове сам себе сказал Руслан, и, вспомнив фразу Босоркуна по поводу слова раб, подскочил к двум деревянным полкам, висящим на стене, как раз над креслами, протянул руку и снял толковый словарь Даля, да тут же открыв книгу, принялся перелистывать листочки в поисках значения этого слова. Раб, в толковании Даля, значил — невольник, крепостной; человек обращенный в собственность ближнего своего, состоящий в полной власти его.
«Выходит раб — это тот же яремник, крепостной, невольник, тогда непонятно, почему демон сказал, что раб — имеет другое значение?» — негромко, вслух спросил Руслан и опустившись на кресло, сел.
