В соседней комнате Женевьева, разбуженная крепким пинком Дезире, которой снилось, что она катается на катамаране, села, опираясь на подушки. Она разглядела в темноте желтую пижаму Дезире, недоумевая, как та сюда попала, подумала и решила, что, раз Дезире здесь, ее кровать свободна и можно в ней спокойно поспать. Женевьева встала и пошла в комнату Энид. Там никого не было, обе кровати пусты. Женевьева легла в первую, это была кровать Энид. И уснула.
Гортензия, увидев в приоткрытую дверь тень Женевьевы, встала, чтобы поболтать с ней. Гортензии плохо спалось в полнолуние. Но когда она вышла в коридор, Женевьева уже исчезла. Гортензия зашла к ней и открыла кровать. Она нашла там одну Дезире, которая храпела, крутя педали катамарана. Она вышла, увидела открытую комнату Энид и Женевьеву в кровати Энид. Гортензия легла рядом, на кровать Дезире, но кровать была ей явно мала, и она пошла к Шарли. Комнату Шарли, однако, уже заняла Энид.
Гортензия решила вернуться в свои пенаты. Сюрприз. Гарри тем временем успел встать и найти лучшее место для сна. Раскинувшись в ее кровати, он блаженно похрапывал.
Гортензия побродила пару минут по коридору и… наткнулась на Беттину, которой опять захотелось пить. Та, добрая душа, пригласила ее в свою комнату.
Итак, утром почти все проснулись не в своих комнатах. Больше всех были удивлены Энид, отметившая, что Шарли не ночевала в своей кровати, и Гортензия, когда, встряхивая одеяло, на котором спал Гарри, столкнулась нос к носу с Розеттой.
Вдали синело море с гладкой, словно начищенной поверхностью, а вокруг витал его запах, смешанный с ароматами первоцветов, сока неведомо каких деревьев, распускающихся гиацинтов и мокрых хлопьев в чашках на столе, накрытом к завтраку.
На террасу вышла Шарли. На ней был толстый махровый халат пудрово-розового цвета, влажные волосы пахли шампунем.
– Хороший будет день?
Гортензия с серьезным видом надкусила булочку.
– Я тебя недостаточно знаю, чтобы ответить на такой интимный вопрос.
Энид выплюнула непрожеванный кусок тоста.
– Дурачье, – сладким голосом сказала Шарли.
Она отрезала, зевая, кусок хлеба, намазала его маслом, потом джемом из мирабели. И равнодушным тоном обронила:
– Танкред позавтракает с нами.
Остальные не выдали никакой реакции. Да. Хорошо. Ладно. Пусть.
Танкред появился через десять секунд, в светло-желтом махровом халате, чисто выбритый, пахнущий гелем для душа.
– Привет, – сказал он с улыбкой, как будто завтракал с ними каждое утро последние десять лет.
Он щелчком согнал Роберто, расположившегося на пустом стуле. Сел. Женевьева подвинула к нему чайник. Энид – сахарницу. Беттина – молочник. Гортензия – хлопья.
– ГП означает не Гаргантюа и Пантагрюэль, – уточнила Гортензия, показывая на марку на пакете, – а «Гиперпромо». Это не означает, что они плохие, просто дряблые, безвкусные и вообще ужасная гадость.
– И вряд ли пришлись бы по вкусу Гаргантюа и Пантагрюэлю, – заключил Танкред, наливая себе чай.
– По моей теории, «Гиперпромо» – подставное лицо.
– Да? А ГП – тайный код?
– Почему бы нет? – сказала Гортензия. – Гадкий и Противный, например.
– Горячий и Пылкий, – выпалила Беттина.
Не сговариваясь, они продолжали в два голоса:
– Гордость и Предрассудки.
– Гормоны и Презерватив.
Шарли нахмурилась.
– Горчица и Перец, – продолжил Танкред, надкусив булочку. – Гиппо и Потам. – Он улыбнулся Шарли. – Громила и Принцесса. Гора и Пригорок. Голодранец и красавица.
– Красавица на П?
Все засмеялись, кроме Роберто, который ждал, чтобы ему соблаговолили освободить стул.
– Мелкие не спустились?
– Они еще спят.
– Парижане не могут устоять против воздуха океана, – изрекла Энид.
Танкред поднял воротник своего халата и встал со стула.
– Ветерок… Пойду оденусь.
– Тебе холодно? – спросила Женевьева.
– Парижане не могут устоять против воздуха океана! – фыркнул он и скрылся за башенкой.
Роберто вернулся на свое законное место. Шарли посмотрела на сестер.
– Он удивительно славный. Приятный. Деликатный.
Гортензия протянула руку, подняла со стола лист сирени, принесенный ветром, и надкусила его вместо хлеба.
– Базиль, – сказала она, – тоже славный, приятный и деликатный. И верный. И порядочный. И великодушный.
– Не добавляй «честный, добрый и человечный», а то я подумаю, что ты говоришь о кюре из Сент-Менеульда.
Женевьева налила Шарли кофе.
– Если в воскресенье будет солнечно, он повезет нас кататься на яхте, – сообщила Шарли.
Шум мотора расколол утреннюю тишину. По Тупику ехала машина. Энид вытянула шею, чтобы рассмотреть ее через стену террасы. Остальные замерли с чашками в руках.
Шарли побледнела.
– Хо-хо – завопила Энид, забравшись с ногами на стул. – Базиль! Это Базиль! Хо-хо!
У крыльца Энид, Женевьева, Беттина и Гортензия обступили Базиля.
– Ты сменил машину?
– Перекрасил, – ответил он.
– Что это за желтый цвет?
– Просто желтый.
– А что ты везешь в багажнике? Первобытный лес?
– Библейскую петрушку.
Из открытого багажника высовывались два перекрученных стволика.
– Они от ветра такие кривые или от путешествия?
– Ты не видишь? Это они извиваются от радости.
