– Конечно, горячо, но не очень, не беспокойтесь, – говорит он, бросая уголек обратно в камин. В его глазах отражается пляшущее пламя. – Я лишь жалею, что был слишком проворен, а то имел бы удовольствие стряхнуть его с вашей изысканной персоны.
Она отводит взгляд от его разрумянившегося лица – не хочется думать о прикосновении его жирных рук – и поворачивается к накрытому белой скатертью столу, озаренному свечами, уставленному серебром и усыпанному цветами. Позади стоит Ричард, дожидаясь, когда два германских вельможи усадят его. Хотя на улице май, они в шерстяных плащах и камзолах, их одежды тяжелы, как и выражение на их лицах. Это в самом деле холодное королевство. Санча, захватившая из Англии шелка вместо шерсти, отойдя от огня, обхватила ладонями плечи. Она подходит к мужу, которого сегодня коронуют как короля Германии.
– Вот в чем истинная причина, почему мы поддержали ваше избрание, – говорит один из бородачей. Его длинные зубы и мохнатое лицо напоминают ей волка. – Весь мир будет завидовать Германии, что у нее такая красавица королева.
– А я-то думал, это моя красота так вас поразила, – говорит Ричард, но смеется только Санча. – Очевидно, мы здесь не из-за моего истощившегося чувства юмора, – бормочет он усевшейся Санче.
– Интересно, они здесь, в Германии, когда-нибудь смеются? – говорит она. – Выглядят так, будто улыбаться им больно.
Слуга, наполняющий ее кубок, слышит это и сжимает губы. Она пробует напиток.
– Когда здесь бывает вино? От этого кислого пива у меня бурчит в животе.
Ричард под столом сжимает ее колено:
– Говори тише, любовь моя.
В его голосе слышно что угодно, только не любовь. Санча остро ощущает его руку у себя на ноге. После смерти Флории он практически не прикасался к ней. Она накрывает его руку своей, и он убирает ее. По одному шагу, напоминает она себе. По крайней мере, Ричард прервал свое молчание по отношению к ней. Когда он с ней не разговаривал, Санча чувствовала, как блекнет с каждым днем, постепенно становясь невидимой. И скоро ощутит себя той, которая умерла. Но теперь он снова вернулся к ней. Теперь она нужна ему.
Получение короны – лишь первый шаг к правлению Германией. Дальше, сказал ей Ричард, нужно завоевать сердца германского народа.
– Я видел, как ты умеешь блистать, как умеешь ослеплять своим светом.
Он сказал ей это первый раз после Рождества в Париже, где, разогретая вином и вниманием вельмож, она сама удивлялась своему блеску. Она будет блистать еще ярче сегодня вечером, если немцы дадут ей вина. То, что они налили ей, – такая дрянь, что сами немцы выпивают это залпом, несомненно, чтобы не чувствовать отвратительного вкуса. Она следует примеру окружающих и вливает содержимое кубка себе в горло. По крайней мере, по телу разливается знакомое сладкое тепло. Вокруг сидят мужчины и женщины в ярко расшитых одеждах, разговаривая на своем грубом гортанном языке и не придавая значения тому, что, хотя Ричард и говорит по-английски и может кое-как уловить смысл, Санча не понимает ни слова.
– Ричард, что они говорят? – шепчет она. – Как я могу блистать для тебя, когда ничего не понимаю?
– Улыбайся, дорогая, – отвечает он. – Постарайся выглядеть так, будто тебе весело.
За то, что он говорит с ней, как с ребенком, ей хочется пнуть его под столом. Но ему самому, наверное, все это так же надоело, как и ей. Неделя началась с поездки по морю в Голландию, откуда протонотарий Вильгельма Голландского, некто по имени Арнольд, сопроводил их по Рейну в Аахен. Городок показался Санче милым и свое-образным, его домики напоминали пряники, и Аахенский собор со своими расписными арками, замысловатыми витражами и потолками с изображениями величественных соколов и библейских персонажей в ниспадающих одеждах оказался красивее, чем большинство церквей в Англии. Может быть, народ Германии не так уж груб и свиреп, как ей говорили.
– Они пускают ветры прямо за столом, – сказала ей графиня Брабантская. – У них волосы растут, как трава, неудержимо, по всему телу – и у женщин тоже.
Слуги ставят большие блюда с горами еды и наполняют кубки, и вскоре у всех румянятся щеки и зажигаются улыбки, в том числе и у Санчи, которая поглощает мясо с кислой капустой и картошкой, как будто это куропатка под изысканным соусом и сладкие персики Прованса. Вкус еды хорошо сочетается с пивом, которое уже не кажется отвратительным.
Бароны встают и начинают произносить тосты, которые для Санчиных ушей звучат, как прокашливание и полоскание горла. С каждым славословием улыбка Ричарда делается все шире.
– Чем больше денег я здесь трачу, тем крепче они меня любят, – бормочет он.
