«А почему бы им не любить?» – хочется спросить ей. Ричард потратил тысячи на обновление замков и городов по всему своему новому королевству. Видит Бог, эта страна нуждается в улучшении. Предпочтения в напитках – не единственный здешний недостаток. Германия холодна – это касается не только погоды, но и людей. И от диких таинственных пейзажей у Санчи мурашки по коже. Могут ли все деньги мира придать теплоты этому жуткому месту? Удивительно, как она, тоскуя в Англии по солнцу, попала в еще больший мрак и холод. Что хотел сказать Господь этими испытаниями? Что она должна понять?
Звучат трубы, толпа суетится. Открываются двери собора. Герольд объявляет о прибытии Оттокара Богемского, который подобно соколу низвергается со ступеней и несется по залу, высокий, как дерево, в коричнево-зеленых одеждах и в окаймленной горностаем мантии цвета сливы, его окладистая борода покрывает лицо льняными кудрями. Люди покачиваются, когда он проносится мимо. Это такой могущественный человек, что его голос решил наконец, кто же станет королем Германии. Это человек, по воле которого корона была предложена Альфонсо Кастильскому, потом предложение отменено, и она водружена на голову Ричарда. Кто-то мог бы назвать это неуверенностью, если бы Оттокар не производил на всех впечатление человека, который точно знает, что ему нужно. Когда он смотрит на Санчу своими бледными глазами, не вызывает сомнений, чего он хочет.
– Могу я предложить танец? – говорит он.
И как по сигналу начинает звучать музыка. Санча допивает пиво, Оттокар предлагает руку. Рядом с ним она чувствует себя миниатюрной – такой он большой и высокий. Он ведет ее в круг танцующих. Она следует за ним, смеясь, так как не знает этих па, а музыка быстрая. Она кружится с ним быстрее и быстрее, до головокружения, закрыв глаза. Ей следовало бы догадаться, что немецкие танцы будут дерзкими и грубыми – а музыка шумной и нестройной, как все здесь, в ее новом королевстве. Помедленнее, хочется ей сказать, но он не слышит, а рядом все кружатся, смеются, и кричат, и смотрят на нее, счастливые поделиться своей музыкой и своей жизнью с ней, своей новой королевой.
Потом Оттокар отпускает ее и присоединяется к образовавшемуся вокруг них кругу. Она тоже, как и он, отступает назад, глядя по сторонам в поисках протянутых рук, но чью руку должна она взять? Покраснев, поскольку все смотрят на нее и ждут, что она присоединится к танцу, она неуверенно шагает к Оттокару, чья ладонь касается ее груди, отчего она удивленно вскрикивает и отшатывается. Когда она падает на пол, зал кружится, и люди смотрят сверху на нее, а она разевает рот прямо в сердитое лицо Ричарда, на голове у которого корона, а на руке повисла хохочущая молодка с румяными щеками и блеклыми, как немецкое солнце, волосами.
Она старается не смотреть, как дядя Томас ковыряет в деревянной тарелке некогда певчих птиц, которые, правда, костлявы, но для голодной королевы выглядят весьма аппетитно.
– Я конченый человек, Элеонора, – говорит он, разминая холодную картошку в загустевшем коричневом соусе. – Мои тюремщики жестоко пытали меня. Сколько в людях зверства! И у меня осталось мало желания править ими.
– Как и аппетита.
Она думает, что слуги сделают с этими объедками. Раньше отдали бы на псарню, но нынче собакам так не везет. В последнее время им достаются только кости, а тарелки хозяев слуги вылизывают сами.
– Я не пробовала мяса две недели.
Она слышит в своем голосе упрек, но ничего не может поделать.
– К голоду привыкаешь. – Он передает ей тарелку, и она набрасывается на объедки, как бедная несчастная псина. – Этот голод оказался тяжел для тебя, – говорит дядя, когда она заканчивает.
Элеонора смущенно смеется, смакуя последнюю каплю соуса на тарелке.
– По крайней мере, я наконец сбросила вес, что набрала с Катериной.
Три года в этом мире, а теперь от дочери не осталось ни следа.
– Когда она умерла, бедняжка? Шесть месяцев назад? А ты все носишь траур?
– Она была радостью нашей жизни. – Элеонора берет у него носовой платок и вытирает слезы. – Ты бы полюбил ее. Все ее любили.
– Слуги, которые поселили меня в этих покоях, замечали, что дворец после ее смерти стал безрадостным. Они говорили это с неодобрением.
– Я должна беспокоиться о мнении слуг? Ты что, дядя?
– Мнение подданных важно.
– Когда они побудут в моей шкуре, я с радостью выслушаю их мнение.
– Лишь немногие имеют привилегию побыть в этой шкуре. А мнения остальных не важны?
– Что они знают об управлении государством? – Она встает и отодвигает стул. – Меня осаждают критики, и все они невежды.
