– Санча, помоги мне, – говорит мама. – Ты согласна, что Марго должна прекратить борьбу за Прованс?
– Да, согласна. Беатриса любит тебя. Когда же ты наконец сдашься и начнешь воспринимать все таким, как оно есть?
В скептической голове Маргариты эхом раздается смех, как будто она стоит в зале одна.
– Извините, – говорит она.
– Ты куда? – спрашивает мама.
– Пойду поздравить Фому Аквинского. Мы тут спорили, но оказалось, что я вынуждена с ним согласиться. – И она уходит, чтобы признать правильной его точку зрения: некоторые вещи явно сложноваты для женского понимания.
Свет. Она открывает глаза. Свет накатывается волной, ползет, как туман, через стулья, столы, кровать, льется на нее, как вода, наполняет нос и рот. Она открывает рот, вдыхает в поисках воздуха, но получает только свет, задыхается от света – о, куда делась благословенная темнота? Ее легкие хрипят, она кашляет, свет слетает с ее губ, а потом чьи-то руки проскальзывают ей под спину, поднимают ее – это папа. Она улыбается ему, но он отворачивается, свет исчезает, и она обретает дыхание – ах!
«Я знала, что ты вернешься». Он кладет ее и убирает руки, она тянется к нему, но он уже ушел, и ее духовник Джон Трентский прижимает к ее губам кусок дерева. Он тоже душит ее? Но потом все исчезает, и он поет странную песню. «
Его грудь вздымается и опускается при пении; воздух такой густой, что пламя свечей слизывает его, прежде чем он доходит до нее, она борется за каждую каплю, словно высасывает сок из яблока. Она вдыхает сквозь сжатые губы, отцеживая свет, пропуская только воздух, который охлаждает ее натруженные легкие – ах! Эти люди пришли молиться за нее, просить Бога спасти ее. Она хочет остановить их, но дым от свечей обжигает ей легкие, и она корчится от удушья, ее руки молотят воздух, пока не сбивают свечи на священника, и папа наконец затаптывает пламя, и она может вдохнуть. «Господи, забери меня скорей!» Но ее возлюбленный Иисус не спешит.
«
Но возьми не так, отнимая дыхание. Она разевает рот.
– Моя госпожа, пора исповедаться в своих грехах.
Она думает о лице Ричарда, взволнованном, как у ребенка, когда он должен был стать императором Священной Римской империи, Ступором Мунди, и о своем язвительном замечании, что он не Фридрих II и не Удивление Мира, а всего лишь человек; но когда выражение его лица изменилось и глаза уставились на нее, она добавила, что он великий человек, один из лучших.
– Не благодаря тебе, – ответил он тогда, рассчитывая обидеть ее, но она еще отхлебнула вина и ощутила лишь тепло в крови.
Разве это грех – высказать правду, когда она ранит? Нужно было давно начать. Нужно было поговорить начистоту с ним, а не идти к Флории. Тогда бы он, возможно, стал больше ее уважать и не фыркать презрительно, когда она говорит. Его рука на ее губах, когда он проникал в нее. «Твоя красота совершенна, когда ты молчишь». Как прекрасна она, наверное, была, когда они уехали в Германию. Она не говорила ни слова в страхе от того кошмарного места, и этот ужас комом сбился внутри ее.
– У меня нет намерения взять тебя обратно, так как ты можешь снова оскорбить наших подданных, – по-обещал Ричард, но не сдержал слова. Когда она ему напомнила, он только рассмеялся: – Ты не хочешь быть императрицей? Мы будем править Германией, Италией, Бургундией и Сицилией.
Но ей не хотелось быть королевой, а тем более императрицей. Эти люди были такие грубые, никогда не улыбались, пока она не упала, а потом расхохотались, такие краснолицые, смутив Ричарда. Он отнес Санчу в ее покои и велел больше никогда во время этого визита не пить немецкого пива. И вина тоже. «Я просил тебя очаровать этих людей. Где твой язык, Санча?»
Ее способность говорить – в кубке, но в Германии нет кубков, а только суровые лица, да этот их язык, словно прочищают горло, и их горла, которые надо прочистить. Даже «я тебя люблю» звучит грубо
