В зале их ждет мама, на ней такой царственный наряд, что ее можно принять за еще одну королеву. Однако королевы не продают свой народ тирану, как это сделала мама. Маргарита напрягается всем телом, сопротивляясь маминым объятиям, ей хотелось бы вызвать молнию или снежный вихрь, чтобы предотвратить поцелуй.
– Это великий момент, и вас, девочки, будут вечно благодарить, – говорит мама Элеоноре. – После двух столетий войны во Францию и Англию наконец придет мир. Мужчины могут приписать это себе, но я-то знаю, кто проделал основную работу.
– Мы учились у лучшего учителя, мама. – Беатриса Савойская улыбается еще шире, очевидно не заметив сухости в Маргаритином тоне. – Я слышала, ты тоже подписала договор в Провансе.
Мама морщит лоб:
– Не вини меня, милая.
– Кого же мне винить?
– У меня не было выбора. Я не могла содержать мои замки, не имея дохода.
– И потому продала их Карлу.
– И Беатрисе. Ваш отец хотел…
– Он хотел, чтобы Прованс остался независимым! – Маргарита понижает голос: – А не продать его Франции за пять тысяч марок.
– В год. И я продала свою долю Беатрисе и Карлу. А не Франции.
– Но деньги пришли от короля Франции. Деньги Карла ты бы не взяла.
– Я ему не доверяю. Конечно, ты сама знаешь по-чему.
– А я не доверяю тебе! – шипит Маргарита. – Больше не доверяю. После этого.
На губах Карла мелькнула ухмылка? Он ведет Беатрису к королевскому столу? Королева несется через зал к ним.
– Ваше место здесь. – Она указывает на стол у входа, на полу, рядом с возвышением, где сядут Элеонора, Санча и их мужья.
Беатриса сужает свои желтые кошачьи глаза. Маргарита пожимает плечами:
– Мне очень жаль, но ты все еще не королева.
И неважно, что за их столом расположился человек, который тоже не король. Слева от Людовика, между ним и Генрихом, сидит Фома Аквинский, знаменитый магистр теологии в Парижском университете. Это сурового вида человек, выражение лица подчеркивается раздвоенным подбородком. Он выглядит старше своих лет из-за окруженной тугими кудрями тонзуры. Альберт Великий, который теперь в Кельне, шлет королю теплые поздравления, говорит он.
– Альберт провел немало часов при этом дворе, мы дискутировали о совместимости науки и религии, – говорит Людовик и издает смешок – редкость для него. – Он очень раздражал мою мать, да упокоит Бог ее душу.
– Женщинам нелегко понять такие материи, – говорит ученый. – Как сказал Философ[62], «женщина – это плохо сделанный мужчина».
– Плохо сделанный? – хмурит брови Маргарита. – То есть Бог напортачил при создании женщины?
Людовик вперивает в нее раздраженный взгляд.
– Боже, нет! – Маленький человечек взметывает брови. – Ничто созданное Богом не может быть несовершенным. Мы могли бы перевести слова Аристотеля как «недоделанный». Богу было угодно пропустить некоторые… атрибуты… делая женское тело ради продолжения рода. Можно сказать, что это жертва женщины мужчине.
– И отсутствие этих «атрибутов» мешает должной работе женского ума? – вмешивается Элеонора. – И все же Бог создал женщину и ее ум. Вы обвиняете его в небрежной работе?
Людовик хихикает:
– Как вы сказали, мой добрый Фома, женщины не всегда могут понять эти высокие материи. Точное мышление оставлено мужчинам, а женщины сосредотачиваются на менее сложной работе по рождению и воспитанию детей.
Маргарита задается вопросом, откуда ему что-то известно про воспитание детей, ведь на своих он обращает мало внимания.
– Моя госпожа, это не работа Бога, а влияние внешних сил портит бытие женщины. Ее суть – ее душа, если хотите, – действительно создана такой же совершенной, как и мужская.
– Внешние силы? – хмурится Элеонора. – Что вы имеете в виду?
– Несомненно, половое влечение, – говорит Людовик, бросая на нее язвительный взгляд. – Смотрите, как легко удалось соблазнить Еву в саду. Змию.
– Да, и все мы знаем, что мужчины не подвержены подобным искусам, – замечает Санча со своего места в конце стола.
Маргарита и Элеонора обмениваются удивленными взглядами. Услышать такое резкое замечание из уст Санчи – все равно что услышать воронье карканье от соловья. Для ужина она сняла перчатки и моет руки в чаше перед собой. Ее ногти обкусаны до мяса.
– Пожалуйста, еще вина, – говорит она, поднимая кубок.
Разговор переходит на добродетели – какая из них важнее всех.
Людовик предлагает смирение и справедливость. Верность, говорит Элеонора, и Маргарита соглашается, глядя на маму и Беатрису, которые молча едят, держа свои несчастья при себе. Честность, предлагает Санча, а Ричард добавляет трезвость. Доброта, резко отвечает она. Трезвость, повторяет он.
– Кажется, мы забыли терпение, – говорит Генрих, – благодаря которому после пяти лет переговоров достигнуто сегодняшнее согласие.
