Комитет по трудоустройству условно освобожденных направил меня «помощником по разгрузке» в большой продовольственный универсам торгового квартала в южной части Портленда – проще говоря, мальчиком на подхвате. На это место, как известно, берут людей двух категорий: юнцов и старичков. Для покупателя что первые, что вторые – все на одно лицо. Кстати, если вы постоянно делаете закупки в универсаме «Фудвей» в квартале Спрюс-Молл, не исключено, что я помогал вам донести пакеты до вашей машины на стоянке… если, конечно, вы там появлялись в марте – апреле семьдесят седьмого, потому что через месяц меня там уже не было.
Поначалу мне казалось – нет, этот мир не для меня. Помните, я писал, что тюремный мирок устроен по модели большого мира, но я себе не представлял, какие здесь скорости. Даже пешеходные. Человеческая речь и та словно куда-то мчится. И насколько же она громче.
Приспособиться к новым условиям – большего испытания у меня в жизни не было; и еще вопрос, сумею ли я его пройти и как скоро. Взять женщин. За сорок лет я и забыл, что они составляют половину человечества, и вдруг универсам… и женщины, сразу столько женщин! Пожилые дамы, беременные в свободных маечках, на которых стрелка указывает на живот, а надпись крупными буквами уточняет: ЗДЕСЬ РЕБЕНОК; стройные девицы с сосками, оттопыривающими кофточки, в мое время не избежать бы им ареста и медицинского освидетельствования на предмет психической вменяемости, – женщины на любой вкус. Весь день я находился в состоянии боевой готовности и тихо чертыхался: «Старый козел!»
Еще проблема – уборная. Всякий раз, когда у меня возникала естественная потребность (а возникала она, как по часам, ровно через двадцать пять минут после открытия магазина), я испытывал непреодолимое желание попросить разрешения у моего босса. Одно дело знать, что в этом прекрасном мире ты волен справлять нужду, когда тебе заблагорассудится, и другое дело избавиться от многолетней привычки согласовать работу своего мочевого пузыря с охранником, если не хочешь угодить на пару дней в карцер.
Мой босс сразу невзлюбил меня. Это был молодой человек лет двадцати шести – двадцати семи, и видно было, что я вызываю у него брезгливость, как вызывает брезгливость скулящий пес, униженно подползающий на брюхе к человеку. Господи, я сам смотрел на себя с таким чувством. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне хотелось сказать ему: «Вот что бывает, молодой человек, когда вся сознательная жизнь прошла за решеткой. Каждый начальник для тебя – хозяин, а ты – его пес. Что ты теперь пес, начинаешь понимать в тюрьме, но так как там каждый арестант – такой же пес, никто этому не придает особого значения. За пределами тюрьмы – дело другое». Но
А музыка по радио! Когда я загремел в Шоушенк, песни большинства биг-бендов звучали так, словно в них переложили сиропа. Сейчас все пели, словно сношались. А поток машин! В первые дни я готовился к переходу улицы, как к последнему.
Всего оказалось больше – и все было пугающе странным, не знаю, понимаете ли вы, о чем я, надеюсь, хоть немного понимаете. Я уже прикидывал, что бы мне такое сотворить, чтобы попасть обратно. Для условно освобожденного достаточно любого проступка. Стыдно в этом признаваться, но я подумывал о том, чтобы залезть к покупателю в карман или украсть из универсама какие-нибудь продукты – что угодно, лишь бы вернуться туда, где жизнь течет размеренно и все известно наперед.
Если бы не Энди, я, скорее всего, так бы и поступил. Но мог ли я забыть о том, как он год за годом терпеливо вгрызался в бетонную стену, мечтая о свободе? Воспоминания об этом заставляли меня устыдиться собственного малодушия, и я гнал от себя позорные мысли. Вы, конечно, можете сказать, что у него было больше оснований рваться на волю – его ждали документы на другое имя и куча денег. Не совсем так. Он ведь не мог быть до конца уверенным, что документы окажутся на месте, а без документов деньги были бы недосягаемы. Нет, не к деньгам он рвался, а именно к свободе, и послать подальше все, что на меня свалилось как манна небесная, было бы то же самое, что одним плевком размазать все его титанические усилия.
Я начал ездить автостопом в Бакстон по выходным. Было начало апреля семьдесят седьмого, на полях таял снег, в воздухе теплело, и вот уже новый бейсбольный сезон добирался до наших северных краев, возрождая, по-моему, единственную игру, которую одобряет сам господь. Собираясь в дорогу, я брал с собой компас «Сильва».
