«Они шли по темным коридорам, осматривая уже знакомые чудеса пещеры, чудеса, носившие очень пышные названия: „Гостиная“, „Собор“, „Дворец Аладдина“. Скоро им попалось такое место, где маленький ручеек, падая со скалы и мало-помалу осаждая известь, в течение столетий образовал целую кружевную Ниагару из блестящего и прочного камня. В одном месте они набрели на подземную пещеру, где с потолка свисало много сталактитов, толстых, как человеческая нога. Вскоре Том нашел подземное озеро, которое, тускло поблескивая, уходило куда-то вдаль, так что его очертания терялись во мгле. Тут в первый раз придавило их своей холодной рукой глубокое безмолвие пещеры». В отличие от пленившей Тома Сойера глухой пещеры, в Постойне теперь — роскошное, светлое подземелье, фонарь на фонаре. Но ужас кромешной тьмы и глубокого безмолвия и здесь не оставляет ни на миг, прячется где-то в уголке сознания. Хочется заглушить это неприятное чувство — например, громко засмеяться, встать поближе к прожектору, но каменные стены делают голоса гулкими, как колокола, а любая фигура, оказывается, отбрасывает под землей нечеловеческие тени. Большую часть подземного путешествия туристы совершают в маленьких смешных поездах. Открытые вагончики тянутся за электромобилем из ниоткуда в никуда, их то сжимают узкие коридоры и низкие своды, то стискивает темнота, подступающая из-за спин могучих известковых колонн. От исторической капели не спасает плащ, с зонтом под землей ходить глупо. Подмокший, минуешь просторные освещенные залы, крутые обрывы, в глубине которых журчат невидимые потоки. Здесь всегда прохладно, восемь градусов, за пару последних сотен тысячелетий температура заметно не менялась. Здесь всегда влажно, и мокрота, как холодный пот, проступает на стенах и потолках.
Разноцветная подсветка дает лица вытесанным по одной мерке сталагмитам, превращает их то в диковинных животных, то в сказочных персонажей, то в исторических героев. У Постойнской пещеры, конечно, свой перечень имен и названий, свои загадки для простаков. Вот этот каменный мост через неглубокий провал, разделяющий два каскада пещер, строили под землей в годы Первой мировой войны русские военнопленные, он так и называется — Русский мост. Вот в этом гигантском зале с высоченными сводами выступают симфонические оркестры, такой акустике позавидует любая студия звукозаписи. А вот здесь человеческий гений — зря говорят, что ночь не победить! — создал освещение ярче, чем на центральной площади Любляны. Но под землей в человеческий гений не веришь. Свет здесь — лишь тусклый отблеск пещерной темноты. Бессмысленно мериться силами с природой, ведь она, только если захочет, позволяет существовать рядом с собой, да смеха ради расцвечивать это соседство лампочками-мотыльками. Тут, на дне земли, на самом донышке мира, ясно: свету не суждено победить тьму, а символ вечности не обязательно сияние звезды.
Достоинство саксонского рода Веттинов лучше других памятников Дрездена символизирует «Княжеская процессия». Стометровое панно выполнил на фарфоровых плитках стены Длинной Колоннады художник с пистолетной фамилией Вальтер. Торжественная вереница тридцати пяти саксонских владетелей — кто пеший, кто конный, но все одинаково державные и напыщенные, окруженные сподвижниками и «птенцами гнезда», вооруженные символами власти, тяжелыми знаменами, широкополыми шляпами, — шествует, шествует, шествует от католического кафедрального собора к площади Новый рынок, Неймаркт. Веттины знают, чем могут гордиться. Первые из них еще в XII веке захватили полабские земли у славянских племен, другие добились признания за Саксонией статуса одной из важнейших территорий Священной Римской империи германской нации, третьи отвоевали право называться не курфюрстами, а королями. И только последний представитель монархического семейства оказался несчастливым. Фридрих Август III вынужден был отречься от престола революционной и для Германии осенью 1918 года. Он и замкнул фарфоровую процессию, из пышной парадной колонны превратив ее в скорбный караван.
