Рядом с метро уже лет семь располагался средних размеров вещевой рынок. За ним — рыночные подсобные помещения: кафешки для своих, склады, ремонтные мастерские. Все, как дощатые курятники, тёмные, грязные. В одном из этих сарайчиков на голой, ничем не покрытой старой железной кровати Надюша обслуживала клиентов. До восьми человек за три часа.
— Знаешь такие кровати?! — бушевала Люля. — Из молодости моей бабушки. Такие, с железной панцирной сеткой вместо матраца. Так вот, прямо на голой железной сетке, ржавой к тому же.
— Надюша, ты проститутка? — ужаснулась Светлана.
— Не-ет, — застенчиво улыбнулась Надюша.
Тут Светлана впервые заметила, как с прошлого года вытянулась, похорошела девочка. Большие, красивого рисунка светлые глаза, опушённые роскошными чёрными ресницами. Никакой туши не надо. Чёрные же брови узкой изогнутой ленточкой. Чистая, гладкая, молочного цвета кожа с лёгким румянцем на скулах. Волосы тонкие, льняные, разлетающиеся в стороны даже от дыхания стоящих рядом людей. Настоящая платиновая блондинка. При этом высокая, тоненькая, длинноногая. Руки с красивыми музыкальными пальцами. Жесты неосознанно изящные. Некоторая неуклюжесть общих движений очаровательна. До чего хороша! Красавица будет. Могут украсть на рынке и с концами.
— Не-е-ет, — повторила Надюша. — Проститутки деньги берут, а я так… даром.
Люля поперхнулась и закашляла. Светлана остолбенела, не сразу нашла, что сказать.
— А даром-то зачем? — пролепетала она, немного придя в себя.
— А мне их жалко, — пояснила Надюша.
— Кого их? — тотчас заорала Люля.
— Ну, мальчиков, мужчин. Им же хочется, а мне не жалко. Это ведь совсем не трудно. А им, знаете, какое облегчение?
С подобной постановкой вопроса не только Светлана с её неопытностью, но и прожженная Люля пока не сталкивалась. Обе молча разглядывали Игнатову как некое диковинное явление.
— Ты у нас просто добрая баба, оказывается? И никакого бешенства матки? — ожила Люля. — А себя не жалко? На ржавой кровати, в антисанитарных условиях, без душа. Фу! Да мало ли какими болезнями они могут тебя наградить!
— Я дома душ целый час потом принимаю. И лимонной кислотой потом спринцуюсь.
— Сифилис “лимонкой” не вылечишь. Гонорею, триппер — тоже.
— В КВД эти болезни быстро лечат.
— Где?
— В кожно-венерологическом диспансере.
— Ты что, там уже побывала? — в один голос потрясённо ахнули подруги.
— Нет. Мне мальчишки рассказывали. Да не наши, не наши, не переживайте, с рынка.
— Ну, хорошо, — мрачно сказала Люля, — венерические заболевания тебе КВД вылечит. А как на счёт СПИДа? Про СД ты подумала?
— Про СПИД? Не-е-ет.
По Надюше было видно, насколько она о нём не подумала. Вот сейчас только подумала, с чужой подсказки. Но испугалась ли?
Разговор в соответствующем духе продолжался битый час. С точки зрения Светланы, абсолютно безрезультатно. Она не вмешивалась, слушала диалог Люли с Игнатовой и диву давалась. Если бы на распутстве попалась Рушанна или Оля Гвоздева, или Таня Снопкова… Ничего удивительного. Длиннющие наманикюренные ногти, с полпуда штукатурки на лице, юбчонки по самое “не балуйся”, никаких интересов, кроме активного поиска свежих кавалеров и приключений на свои непутёвые, необременённые мыслительной деятельностью головы. Но Игнатова? Действительно, тот самый омут, в котором те самые черти… Что заставило девочку так себя вести? Неужто кроме грязного секса с грязными мужиками в грязном месте для наших девочек ничего интересного в реальной жизни не находится? Неправда это. Сколько девочек занимается спортом, музыкой, рисованием, пишут стихи, ходят в кружки шитья, бисероплетения и макраме, наконец. Почему Игнатовой и ей подобным это всё не нужно, не интересно? А интересны банки с алкогольными коктейлями и пивом, мужские бесстыдные руки, сальные анекдоты, бессодержательные разговоры, в которых две трети нормальных слов заменены матерными. Многие Игнатовы, не достигнув порога шестнадцатилетия, думают матом. К восемнадцати годам успевают пройти огни и воды изнаночной стороны человеческого бытия.
— Всё, — простонала Светлана, когда Люля, утомившись обалдевать, отправила Игнатову домой, к душу и спринцовке, к литературе о контрацепции. — Всё, больше не могу. Надо уходить из школы.
— Да ты что?! С ума сошла?! — возмутилась подруга. — А кто с детьми работать будет? Валька Иванова? Галина Ивановна? Как раз такие, как они, загоняют наших детей в подвалы, на рынки, к метро.
— Люля! Это же не работа, а каторга какая-то. Наркоманы, проститутки малолетние, бандюки подрастающие.
— Нет, именно работа. Наша с тобой работа. “Язык” преподавать каждая вторая дура сможет. А воспитать — это единицам дано. И эти единицы не имеют права дезертировать.
— Воспитаешь их, как же. И не дезертирую я вовсе. Просто я — каждая вторая дура, то есть ноль полный, а не единица педагогическая. Над тобой все смеются. Ты хочешь, чтоб и надо мной смеялись? Я не хочу.
— Кто смеётся? Кто смеётся-то, посмотри! Козлы смеются и сволочи.
— Да все, все смеются. И не сплошь они козлы.
