Старушки вздрогнули, всколыхнулись. Кошка шмыгнула за угол станционного домика. Мужчины с интересом повернули головы туда, откуда раздавались непотребные вопли. Светлана тоже невольно обернулась.
По ступенькам на платформу поднималась живописнейшая пара. Мужчина и женщина, если их ещё можно было так назвать. Возраст обоих навскидку не определялся. Казалось, абсолютные бомжи со всеми необходимыми признаками: разномастные обноски, немытость, нечёсанность, сногсшибательный запах. Правда, нечто неуловимое подсказывало Светлане — это не бомжи и дом у них есть, может, относительно приличный дом, не на свалке и не в подвале. Скорее, они скатившиеся до нижнего предела алкоголики и лодыри, не переступившие пока последнюю черту. Но не классические бомжи. С сумками и баулами, набитыми позвякивающей стеклотарой. Оба низкорослые, с мутными глазами на морщинистых лицах. Только женщина казалась толстенькой, а мужчина выглядел сморчком. В этом тандеме явно лидировала женщина. Именно она и ругалась столь грязно и оглушительно. Не замолкала ни на минуту. И показалась девушке немного тронутой, ибо ругала весь окружающий мир без пауз, без комментариев: президента с депутатами, какую-то Таньку, отказавшуюся принимать бутылки, водителей автобусов, коммунистов с демократами, руководство железной дороги, мента Андрюху, вероятно, местную достопримечательность, российское правительство, старушек, сидевших на лавочке. Ругань лилась селевым потоком, виртуозная и разнообразная. Мужчины одобрительно слушали, усмехались. А как же? Такой спектакль. Старушки на лавочке брезгливо морщились, прикрывали глаза. Да и Светлана, когда колоритная парочка проходила мимо, не смогла удержаться. Отшатнулась немного. Непроизвольно дёрнула носиком.
— Что смотришь, б…, м… — вдруг рявкнул на неё сморчок неожиданно густым, прокуренным басом. — Не нравимся, с… с…?
Светлана готова была провалиться сквозь платформу, чтобы самой ничего не видеть, не слышать и чтоб на неё никто сейчас не глазел с болезненным любопытством.
— Не нравимся, — довольно сообщил сморчок своей спутнице. Та замолчала наконец, хитро посмотрела на Светлану и негромко заметила, остановившись совсем рядом:
— Не нравимся, ну, и … с ней. Пошли, Кешка.
Сморчок ухом не шевельнул. Ткнул в сторону девушки грязным пальцем.
— А ты, п…, посмотри… до чего народ дошёл… в Рассее-матушке. Нос-от не вороти.
Так и сказал — в Расее, через “е”.
— Слышь, профессор, — вмешалась его спутница. — Чо ты к девке привязался? Дальше пошли.
— А какого… она тут от людёв нос воротит? — оскалил прогнившие зубы “профессор”.
Светлана, кося взглядом в сторону и стараясь не вдыхать через нос, чтобы не чувствовать омерзительного амбре давно немытых тел и не стираных вещей, делала попытку медленно и незаметно ретироваться. Отчего-то прямое и откровенное бегство казалось постыдным. Ещё будут ей в спину кричать на всю округу разные гадости. Но мысленно сказала спасибо этой… Женщине, что ли?
— Да, ладно тебе, Кешка. Дальше пошли, грю, — бомжиха словно поймала глазами мысленную благодарность, потащила свою бутылочную ношу в конец платформы. Но молча идти, видимо, не могла или не хотела. Опять завела матерную “карусель”. Во всю Ивановскую. Мужики радостно захохотали, словно любимую музыку услышали.
Сморчок же, “профессор”, и шага в сторону не сделал. Вдруг сказал совершенно другим голосом, без хриплых, прокуренных нот:
— Вы, девушка, особо-то не возноситесь. Не брезгуйте падшими. Ибо гордыня есмь один из смертных грехов. Так, по крайней мере, Библия утверждает. Неизвестно, что, например, будет завтра с вами самой. Куда жизнь заведёт? В какую трещину?
Сказал и с видимым удовольствием наблюдал растущее в глазах Светланы изумление. А как было не расти изумлению? Смысл сказанного, употреблённая лексика разительно отличались от той ругани, какою он угостил Светлану пару минут назад.
— Вы думаете, Людмила Васильевна в шутку меня профессором обозвала? — назидательным тоном продолжил сморчок. — Я на самом деле профессор. Вернее, был им лет десять — двенадцать назад. Судьба, однако, распорядилась так, что остался без работы, без квартиры, без денег. В результате и без друзей. Помирал от голода и холода на Курском вокзале, всеми презираемый и никому не нужный.
Профессор на минуту замолк, сглотнул ком в горле, тряхнул головой, словно отгонял видения прошлого. И Светлана молчала, не зная, что нужно говорить в подобной ситуации.
— Если бы не вот эта дама, — профессор кинул выразительный взгляд в сторону удаляющейся спутницы, — среди знакомых именуемая Люська-Пряник, наверное, и помер бы. Она больного меня подобрала, выходила, приютила, кормила. А чистенькие да благополучненькие лишь носы, вот как вы, воротили. И кто, спрашивается, в данной ситуации имеет звание “человек”? Вы, милая барышня? Или вечно полупьяная, полубезумная Люська-Пряник?
— Вы хотите сказать… — испуганно и потрясённо начала бормотать Светлана. Профессор невежливо перебил. Видно было, заторопился поскорее окончить беседу. Или монолог?
