– У «Рыжего» новый мотор, гражданин генерал. Голос юноши стал хриплым. – Пока война не окончена, никто не имеет права…
– Не тебе меня учить. А пока до конца вечера приказываю танцевать.
– В таком случае я приглашаю вас. – Маруся сделала реверанс, отбросив назад с плеча толстую каштановую косу.
Оба Коса с улыбкой посмотрели на новую пару – гибкую тростинку и могучий дуб, не поддающийся бурям. Солдаты расступались, давая в круге место командиру.
– Я спешил, чтобы на праздник успеть, вот сапоги принес, – сказал отец, разворачивая сверток.
– Мне? – удивился и обрадовался Янек, увидев шевровые офицерские сапоги с высокими, до щиколотки, задниками.
– Мои довоенные. Почти не ношенные.
– Небось велики будут.
Он снял свой сапог, примерил один отцовский и… еле натянул его. Попробовал другой, потопал.
– Не велики? – улыбнулся отец.
– В самый раз. Спасибо, папа.
– Видишь, ноги у тебя за это время немного выросли.
Янек выдвинулся вперед, чтобы его видели, помахал Густлику, но тот ничего не заметил, потому что, склонившись над Лидкой, шептал ей что-то на ухо.
Девушка, кивнув головой, подошла к группе, где стоял советский генерал, и пригласила его на танец. Стоявшие поблизости захлопали в ладоши, а Янек обратился к отцу, продолжая разговор, начатый до этого генералом:
– Папа, о какой школе речь? Я бы хотел, конечно, быть вместе с тобой, но пока война не закончена, пока Польша…
– Я тебя удерживать не буду. Даже если бы и стал, все равно ты имеешь право не послушаться меня.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Янек сделал движение, как будто хотел броситься отцу на шею, но поручник выпрямился и только протянул сыну руку. Они стиснули друг другу ладони
– два солдата, два взрослых человека, мужчины. Может быть, и поцеловались бы, но Вест увидел Саакашвили.
– Гжесь!
Григорий сидел у стены, а на соседнем стуле – Шарик, тоже грустный. Григорий, обрадованный, что кто-то прервал его задумчивое одиночество, быстро подошел.
– Хорошо, что вы приехали, потому что Янек… Ну и сапоги! – с восхищением всплеснул он руками.
– У меня подарок и для тебя, – прервал его поручник. – Офицерский ремень.
Григорий двумя руками взял ленту коричневой кожи, вышитую золотистой ниткой, осмотрел, прижал к груди и заговорил по-грузински, по-русски, по-польски:
– Мадлобт, спасибо, дзенькуе! – Снял старый ремень, надел новый, затянулся и стал тонкий в талии, как оса. – А это что? – показал он на латунные полукруглые зажимы.
– Это для сабли.
– Для сабли, – мечтательно повторил Григорий и, достав из несуществующих ножен невидимый клинок, сделал рукой в воздухе несколько движений, размашистых ударов, последний из которых пришелся почти по носу Вихуре, который подошел с двумя красивыми блондинками, похожими как две капли воды одна на другую.
– Ты с ума сошел, грузин? – спросил шофер и начал представлять девушкам своих товарищей: – Поручник Вест, отец Янека… Янек, командир танка… А этот, что махал рукой, – механик Григорий, или Гжесь… Товарищи, позвольте представить: сестры Боровинки, Ханна и Анна.
– Очень приятно с вами познакомиться, – улыбнулся Вест и спросил: – Привезли муку, Вихура?
– Привез, пан поручник, целую баржу, но едва успел с этого корабля на этот бал.
– Совершенно одинаковые… – прошептал пораженный Саакашвили, хватая капрала за рукав. – Обе красивые и совершенно одинаковые…
– Близнецы, потому и одинаковые, – объяснил шофер и тут же стал продолжать свой рассказ: – Едва успел, пан поручник, потому что два диверсанта оказались на барже и украли велосипеды…
– Густлик Елень, – представился девушкам подошедший силезец и подмигнул Вихуре. – Ух, и фантазия у тебя! Что это за диверсанты?
– Одеты были в гражданское. Один потерял шляпу, когда удирал.
– Диверсант потерял шляпу! – не унимался Елень. – Такой болтовней ты не обманул бы даже моей тетки Херменегильды, которая верит всем сказкам.
– …Мина по курсу, но я ее отпихнул, схватил автомат и… – Сморщив курносый нос, он показал, как целился. – Трррах!
– Ой! – негромко вскрикнули девушки-близнецы.
– Прошу прощения, мы все о делах военных, а тут музыка играет. Вы позволите, пани Анна, – поклонился Вихура и слегка подтолкнул Григория, чтобы тот тоже действовал.
Саакашвили пригладил усы на смуглом, потемневшем от волнения лице и наклонил голову, но в то мгновение, когда он уже протянул руки, чтобы обнять партнершу, музыка умолкла.
– Люди!
Подиум оркестра служил трибуной крестьянину из Вейхерова, который несколько дней назад принес экипажу еду к покалеченному «Рыжему». Некоторое время он стоял с поднятой рукой, ждал, пока зал утихнет, а потом громко заговорил:
– За те танки, что полегли на наших полях, мы купим солдатам хотя бы один новый. От Гданьска и Гдыни, от Вейхерова, от кашубов. Дарим, сколько можем!
Он бросил два банкнота на большой поднос, его примеру последовали другие. Одна из женщин сняла перстень, кто-то положил обручальное кольцо. Быстро росла груда злотых, попадались и рубли советских солдат.
– Мне, – говорил Григорий, ожидая танца, – мне так не везет, пани…
– Анна, – подсказала девушка.
