Оба говорили с террасы, поднимавшейся над землей на шесть высоких ступеней перед входом во дворец Артуса. Громкоговорители повторяли их слова. Янек, Григорий и Густлик прекрасно все видели и слышали, потому что «Рыжий» с гордо поднятым стволом пушки стоял рядом с террасой и весь экипаж сидел на броне, на башне, а с ними Маруся и Лидка, старшина Черноусов, ну и, конечно, Шарик.
– Нас бы так серебрянкой покрасить, вот был бы памятник! – громким шепотом сказал Елень.
Лидка тихонько рассмеялась, представив себе посеребренного Густлика, Григорий начал ей вторить и получил тумака в бок от Янека. Они не слышали последних слов выступавшего, но тут старшина, зашипев как паровоз, успокоил их.
На площади установилась тишина, кругом посветлело от поднятых вверх лиц – все смотрели на продырявленную снарядами башню Главной ратуши, поверх часов, поверх широкой галереи, на что-то у самой крыши.
– Что там такое? – тихо спросил Елень.
– Солдат без фуражки, – ответил Кос, рукой заслоняя от солнца свои ястребиные глаза.
– Выстрелит из ракетницы или будет играть на трубе?
– Замахивается…
Широкой дугой вылетел в воздух сверток величиной с рюкзак, распластался, развернулся и вспыхнул на солнце многометровый красно-белый стяг, наполненный свежим морским ветром. И прежде чем кто-нибудь успел вскрикнуть или сказать слово – заиграли трубы, ударили барабаны, и отозвалась медь сразу трех оркестров – польской танковой бригады и двух советских дивизионных; «Еще Польша не погибла, пока мы живы…»
Испуганные чайки закружились вверху, над домами без крыш, над поднятыми вверх лицами людей, повлажневшими будто от утренней росы.
Срочной работы в Гданьске было невпроворот. Станислав Кос хотел сразу же после торжеств вернуться к своим обязанностям бургомистра, но экипаж «Рыжего» взял его в плен и потащил на Вестерплятте. Его просили показать, где стоял немецкий корабль «Шлезвиг-Гольштейн», где были ворота с орлом на овальном щите с надписью «Военный транзитный склад»; раздвигая руками разросшиеся по грудь лопухи, рассматривали остатки каменной стены, поржавевшие рельсы железной дороги, руины караульного помещения.
Наконец уселись на берегу на перевернутую вверх дырявым дном шлюпку и смотрели, как ветер носит чаек над Мертвой Вислой, и слушали воспоминания поручника.
– Под конец мне самому пришлось встать за пулемет. Получил осколком по голове, но легко, только вот каску было трудно натягивать на повязку. А они бомбили, били из орудий… Против тяжелого оружия мы были бессильны, но все равно за наших пятнадцать человек они заплатили тремя сотнями убитых. Мы удерживали Вестерплятте целую неделю. В то время когда война только начиналась, это было важно. Было важно, чтобы мир услышал эти выстрелы, пробудился и понял, что каждая новая уступка только делает бандитов все наглее и наглее…
Лидка стащила тесноватый сапог и грела босую ногу на белом песке. Маруся сорвала травинку и грызла желтовато-зеленый стебелек. Шарик, лениво растянувшись на солнышке, ляскал зубами, пытаясь схватить муху.
– Здесь было начало, – сказал Густлик, – и здесь для нас конец работы. Разве не так? Завтра вечером, эх, и танцевать буду, как уже давно не танцевал. – Он встал, зашаркал сапожищами в темпе оберека.
– Повеселиться можно, а вот до конца еще далеко. Работы много, – ответил Вест. – Везде развалины, мины, порт утыкан затонувшими кораблями. Надо все это…
– Ясно, – прервал его Янек, – но главное, что мы нашли друг друга.
– Мой старик тоже написал. – Густлик вытащил из кармана письмо и похлопал по нему ладонью. – Мать просит его поздравить весь экипаж.
– Весь экипаж… А если он не весь? – Григорий сломал и бросил назад, через плечо, ветку, которую крутил в руках. – Никто нам не скажет, какая будет завтра погода.
Все загрустили. Но тут Шарик навострил уши, предостерегающе проворчал. По бездорожью, шелестя сухими стеблями прошлогодних сорняков, подходила к ним худая, не старая еще женщина в черном платье.
– Извините, сын у меня пропал. Маречек, шестилетний. Может, панове видели?
– Никто здесь до вас не проходил, – помолчав немного, ответил Янек.
– Извините, я тогда пойду. Год тому назад пропал, вышел на улицу и не вернулся. Маречек, шестилетний, – уходя, причитала она.
С минуту они смотрели ей вслед.
– Мне пора. – Маруся встала. – Перед дежурством надо переодеться в старую форму.
– И перед вечером стоит подольше поспать, – добавила Лидка.
– Не скоро еще после этой войны станет людям весело, – сказал отец Янека, когда они уже шли назад.
– И все-таки Густлик прав, когда говорит, что конец работе, – энергично вмешался Григорий, – потому что конец действительно близок. Я один на свете как перст, ни одна девушка меня не любит, а я все время думаю о том, как хорошо будет после войны.
Они шли напрямик целиной в ту сторону, где у побережья оставили шлюпку после переправы через Мотлаву.
– Найдешь такую, которая полюбит. – Густлик обнял грузина за плечи.
– Завезу тебя под Студзянки, к Черешняку, и просватаю.
– В деревню не хочу.
– А хочешь девушку из Варшавы? Вихура это устроит, скажу ему, как вернется.
