– Гу-гу, – загудел Елень, порылся в кармане и протянул Гжесю игрушку, которую грузин получил в рождественском подарке, когда они еще лежали в госпитале под Варшавой, а потом проиграл в «махнем».
Саакашвили отвернулся, завел лягушку ключиком и, опустившись на одно колено, поставил на другое заводную игрушку. Отпустил ее, поймал и опять отпустил.
Мальчик еще всхлипывал, но щеки у него уже порозовели, веснушки потемнели. Он начал улыбаться. Густлик разжал колени, выпустил его. Ребенок сделал полшага вперед, захлопал в ладоши и протянул руку.
– Гиб мир! О, гиб мир дизен фрош 19 .
При этих словах все застыли. Лягушка упала с колена Григория на траву и лежала там вверх брюхом, все медленнее двигая своими лапками.
Вернулся Томаш с толстым куском хлеба в одной руке и полным молока солдатским котелком в другой. И остановился, удивленный этой сценой. Только мальчик не почувствовал еще происшедшей перемены. Он доверчиво посмотрел на Черешняка, сглотнул слюну, глаза у него округлились при виде еды, и он робко попросил:
– Мильх. Брот 20 .
– Фриц? – спросил Томаш.
– Швабский сын, – процедил сквозь зубы Вихура.
И опять все замолчали. Григорий торопливо, неловко спрятал игрушку в карман. Наконец Янек, глубоко вздохнув, выдавил из себя одно слово:
– Ребенок…
– Ребенок, – как-то неуверенно протянула Лидка вслед за ним.
Кос взял из рук Черешняка хлеб и дал мальчику. Томаш поставил котелок Густлику на колено.
– Придержите, пан плютоновый, а то слишком полный.
– Как сказать, чтобы он пил? – спросила Лидка.
– Тринке, – объяснил Густлик.
– Тринке, – повторила девушка и, неумело складывая фразу, спросила по-немецки: – Как тебя зовут?
Глаза у мальчика смеялись, он ел и пил и быстро, вежливо ответил:
– Адольф.
– Тьфу, холера! – выругался Вихура. – Хорошенькое имя! Ты, малый, и это умеешь: хайль Гитлер?
Вихура хотел поднять руку в гитлеровском приветствии, но Янек схватил его за руку.
– Помолчи, хорошо?
Тем временем малыш, все еще улыбаясь и не переставая жевать хлеб, поднял кверху руку в ответ на приветствие. Однако жест этот не был грозным, напротив, он был смешон, как смешны движения обезьянки, которая строит перед зеркалом гримасы, подражая шакалу.
Янек рассмеялся и развел руками.
– Друзья, спасайте, я уж и не знаю, что делать. Сначала Черешняк и корова, а теперь вот этот мальчишка. Нам приказано завтра вечером быть в штабе армии, а еще порядочно ехать. Что будем делать?
– В лесу их не оставишь, – сказал Густлик.
– Грузовиком до Гданьска – и чтобы машина тут же вернулась, – предложил Григорий.
– Мне возить корову? Может, уж лучше сразу в Студзянки, в коровник к Черешняку? – разозлился Вихура. – А этого сопляка к папочке в Берлин?
– Нет, конечно же, не в Гданьск, – вслух размышлял Кос, – но надо кого-нибудь найти, кому их отдать. А потом уже полный вперед.
Легко сказать – кого-нибудь найти. В апреле 1945 года трудно было найти на кошалинской земле деревню с людьми. Солнце уже поднималось к полудню. Медленно шлепали гусеницы, медленно продвигался «Рыжий» по дороге между темными, незасеянными полями. На башне рядом с Густликом и Янеком сидел найденный мальчик, доедал очередной кусок хлеба из муки, привезенной Вихурой в Гданьск.
Они услышали шум приближающегося самолета и следом за этим низкий свист воздуха, раздираемого крыльями. Быстрая тень промелькнула по броне, а по небу – остроносый силуэт истребителя. При первом же звуке ребенок выронил хлеб, закрыл лицо руками и съежился, пища, как щенок, которому наступили на лапу.
– Не бойся, – успокаивал его Густлик, хватая мальчика за пояс, чтобы тот не упал, – это наш.
– Потому и боится, что наш, – сказал Янек.
За танком трясся, переваливаясь с боку на бок, грузовик, а в его кузове – Черешняк, держа на веревке корову. Замыкая колонну, бежал следом за Пеструшкой Шарик, время от времени соскакивая с дороги в сторону, чтобы узнать, что делается в высоких сорняках на межах.
Минут на пятнадцать они погрузились в редкий, но уже позеленевший березняк. Стволы мелькали, как побеленный забор. Потом дорога опять вышла на поля и мягкими поворотами стала подниматься на холм, поросший кустами терновника, среди которых возвышались два больших дерева. Шарик первым бросился рысью наверх и огляделся там по сторонам.
Чтобы хоть чуть-чуть быстрее передвигаться, Черешняк слез с машины и стал подгонять свою Пеструшку зеленой веткой.
Машина и танк ползли по дороге. На башне мальчишка, придерживаемый Густликом за пояс штанов, беззаботно болтал ногами.
– А не было бы быстрее по шоссе? – спросил Елень.
– На проселочной дороге не так стыдно, – ответил Кос. – И здесь мы скорее найдем людей. Не может быть, чтобы всех угнали.
Из-за пригорка показался мощный бетонный купол, прикрытый маскировочной сетью из проволоки, с пластмассовыми пятнистыми листьями. На нем были видны овальные очертания захлопнутого лаза, мелкие оспинки в тех местах, где ударили снаряды, и покрытые сажей царапины от термитных ракет.
– Ну и блиндаж! – показал на него Густлик. – Мы на Померанском валу?
– Он дальше. А это не очень-то похоже на блиндаж, – покачал головой Янек.
