Полковник в бинокль осматривал луга предполья, городские дома, окруженные зеленью и белизной садов, начинавших цвести. Сады тянулись по лесистому откосу Зееловских высот. Немного левее, над горизонтом, виднелись два светлых столба дыма и слышен был резкий звук непрерывно стреляющих орудий. В то же время вокруг КП было спокойно – лишь трещали автоматы да вели огонь две или три батареи батальонных минометов.
– Хитрецы, – пробурчал полковник, обращаясь к начальнику штаба. – Мы у них под носом, а большинство орудий молчит.
– Ждут, – кивнул головой майор и добавил: – Дамбы – как ловушка. Если даже танкист говорит правду, то за ночь его друзей могли вытеснить из шлюза.
– Ночью не вытеснили, – усмехнулся полковник и показал рукой на узкие столбы дыма на горизонте. – Однако не знаю, теперь…
– «Барсук», – сказал телефонист, подавая трубку.
– Слушаю… Так… Понял… Ждать, только ждать, пока не будет приказа.
Брезентовый полог приподнялся, и вошли Черноусов с Черешняком, а за ними проскользнул хорунжий из комендатуры и остался у дверей.
Полковник никому не дал доложить. Взял Томаша за руку и подвел к смотровой щели.
– Где ваш шлюз?
– Не видно.
– Там? – спросил со злостью полковник и показал рукой вправо.
– Нет. Примерно там, где вон те два столба дыма. Пора бы, гражданин полковник…
– Не мудри. – Командир качнул головой и, легко оттолкнув его, спросил Черноусова: – Много заграждений на плотинах?
– Нет.
– В зданиях?
– Немного. Но над самой землей в стенах сделаны амбразуры. Есть для стрелков, но есть и большие, для орудий, для стрельбы прямой наводкой…
– Около моста на площади расположена зенитная батарея, – вмешался Черешняк и в ответ на вопросительный взгляд полковника сказал: – Я видел.
– Издалека?
– Совсем близко, – многозначительно произнес тот и добавил: – Был договор, чтобы на рассвете красные очереди…
– Старшина, – сказал полковник, не слушая Черешняка. – Остаетесь при штабе до взятия Ритцена, а там встретите своих. Так я договорился по телефону. Город – как ворота в стене. Когда сорвем их с петель, две армии через них двинутся.
– Есть просьба, товарищ командир полка…
– «Четырнадцатый» из «Росомахи», – доложил телефонист.
– Ну и как? – бросил полковник в трубку и с минуту слушал. – Хорошо. Остальное меня касается, как умершего свадьба. Ты на плотине? На плотине?.. Хорошо. Сиди… Что с того, что у вас там пекло! Сделаешь шаг назад – под суд отдам, а кто первым в город ворвется – тому не пожалею награды.
Окончив разговор, он бросил по привычке трубку и приказал начальнику штабной охраны:
– Давай на позицию пулеметной роты, и пусть дадут три длинные трассирующие очереди на те два дыма. Красными. И низко над землей…
– Они уже ждут, – ответил, козыряя, офицер и вышел.
– Есть просьба, товарищ командир полка, – повторил Черноусов.
– Какая?
– Ждать при штабе для того, кто не привык, скучно. Прошу разрешить присоединиться к батальону «Росомаха». Там у меня знакомый сержант, и товарищ полковник говорил…
– Что говорил?
– Насчет медали. Польской пока у меня нет, – показал он на гимнастерку, откидывая плащ-палатку.
Полковник посмотрел ему в глаза, крепко пожал руку и только потом сказал:
– Хорошо.
Черноусов, козырнув, сделал поворот кругом. За ним вышел Черешняк, а за Черешняком, как тень, – хорунжий. Они молча двинулись к передовой, а затем, пригнувшись, побежали по открытому месту. Только в траншее офицер придержал Томаша за плечо:
– Рядовой, вы куда?
– Со старшиной.
– За каким чертом?
– Чтобы поближе… Там товарищи остались, – показал он рукой в сторону шлюза.
В нескольких десятках метров в стороне, с соседнего укрытия, вырытого в насыпи, закудахтал басом ДШК – крупнокалиберный пулемет. Плоской дугой, словно железный прут, раскаленный в огне, перечеркнула небо длинная трассирующая очередь.
Снаряды повредили бетонное перекрытие блиндажа. Трещина на левой стене увеличивалась с каждым попаданием и наконец разошлась настолько, что образовалась длинная щель с рваными краями, через которую пробивался рассвет, грязный военный рассвет с задымленным небом.
Густлик взглянул вверх красными от пыли глазами, вздохнул и прошептал:
– Не дождемся мы этого сигнала…
Дал очередь из автомата по немцу, приподнявшемуся бросить гранату. Немцев было больше десятка. Прячась за остатками стены и в руинах дома, они ловили мельчайшую оплошность обороняющихся. «Рано или поздно кто-нибудь из них попадет в амбразуру – и тогда конец, – думал Елень,
– если только перекрытие раньше нам на голову не свалится».
Два танка и самоходное орудие методически выпускали снаряд за снарядом. К счастью, с фронта амбразуру прикрывали развалины, и снаряды, падая в плоское перекрытие под острым углом, рикошетом отскакивали и с воем, как бы злясь, падали на минное поле за шлюзом, взрываясь вместе с насыщенной тротилом землей.
Густлик снова посмотрел в щель и в первое мгновение не поверил своим глазам, он даже потер ладонью лоб и глаза, – бурую голубизну неба прошили рыжие полосы трассирующей очереди.
– Красная! – закричал он, перекрывая треск пулемета и разрывы снарядов.
