Бетон задрожал под ногами. На несколько секунд туча пыли, из которой в стороны вырывались языки пламени, заслонила все вокруг. Затем вверх вырвался белый сноп дыма, и немного прояснилось. Не далее чем в полусотне метров от бункера горела «пантера», в которой рвались снаряды.
Янек открыл глаза и спросил слабым голосом:
– Стреляют?
– Жив! – как ошалелый закричал Густлик. – Жив! Сто чертей тебе в глотку! Жив!
Он выплеснул остатки воды Косу на лицо, посадил у стены, обмотав ему голову мокрым полотенцем, и только после этого бросился на помощь Григорию.
– Наскочили?
– Один.
Елень смотрел, как под ударами снарядов разваливается стена ограды. После того, что случилось с «пантерой», танки не решались входить на минное поле. Они ссаживали десант, который изредка постреливал.
– Готовят какую-то ловушку…
Янек зашевелился, с усилием выпрямил ноги и приподнялся, опираясь ладонями о шершавую бетонную стену. Поправил мокрый компресс, похожий на индусский тюрбан. Медленно двинулся дальше, опираясь плечом о стену, и, не выпуская из рук снайперской винтовки, встал у третьей амбразуры.
В это мгновение из окна дома на первом этаже с шумом и свистом метнулась в их сторону струя пламени. Они отскочили. Дым ворвался внутрь.
Густлик с проклятием бросился, к контактам и повернул ручку правой группы мин.
Стены дома рухнули, похоронив под собой огнеметчика и других пехотинцев, которые проникли туда. Однако теперь бункер открылся для самоходного орудия, которое, притаившись на поле за дорогой, сразу же открыло огонь.
– Разобьет! – крикнул Григорий после первого удара снаряда, простреливая из пулемета предполье, чтобы прижать пехоту к земле.
– А может, и нет, – ответил Густлик и, схватив два фаустпатрона, выбежал из бункера.
Саакашвили и Кос услышали еще один орудийный выстрел, а затем тяжелый взрыв, который сдвинул орудие с места. Едва гусеницы дернулись, как второй фаустпатрон, словно футбольный мяч после сильного удара, просвистел над полем и попал в боковую броню. Самоходное орудие охватило пламя.
– Не разобьет! – победно кричал Густлик, вбегая в бункер. Он еще больше обрадовался, когда увидел, что Кос, прижавшись щекой к прикладу, стреляет из снайперской винтовки. – Стреляешь? Я уж думал… Тьфу, даже не скажу, что думал.
Кос с легкой усмешкой, однако немного скривившись от боли в голове, обнял его за плечи.
– Что меня – кирпичом стукнуло?
– Балкой, – ответил Елень.
– Нехорошо, – сказал Янек.
– Могло быть хуже, – посмеивался Густлик.
– Отходят, – сказал Саакашвили, наблюдая через амбразуру, как отползает пехота и три машины дают задний ход.
– Так, – встревожился Кос. – Станут вне досягаемости фаустпатронов и будут лупить снарядами по нашему колпаку, пока не раздолбают.
На минуту в бункере повисло молчание. Еще один выстрел из винтовки, еще две очереди из пулемета – и, словно подтверждая слова Янека, рядом разорвался снаряд. В амбразуру полетели песок и осколки. С потолка открошилось несколько камней, которые слабо держались в бетонной массе.
Осколок попал в лежащую в углу гармонь Томаша, клавиши и металлические кнопки рассыпались по бетону. Елень бросился к ней, но разбитый инструмент лишь бессильно вздохнул.
– Черт бы их побрал! – выругался Густлик и спросил: – А нам что делать?
– Сам знаешь: только ждать.
Елень, о чем-то думая про себя, поставил в угол саблю Григория и вещмешок Черешняка, положил сверху фуражку ротмистра, поправив ее, чтобы, лежала прямо.
– У него уши опухнут, когда узнает о гармошке, – пробормотал Густлик, а затем, присев на корточки рядом с Косом, обратился к нему:
– Янек, а если мы тихонько в шлюз, на баржу и по течению… Ведь сигнала, который должен быть, не будет, а?
Два снаряда один за другим ударили по колпаку, и на левой стене вырисовалась небольшая, но хорошо заметная трещина.
Янек знал, что это означает близкую смерть, однако в ответ на предложение Густлика отрицательно покачал головой. Затем подошел к амбразуре и посмотрел в поле. На переднем плане пылали «пантера» и самоходное орудие, два столба светлого дыма подпирали ясное небо.
В предохраняющей от паводков насыпи, одной из тех, которые густой вогнутой решеткой лежат на низких полях между Одером и узким рукавом, протекающим по старому руслу и называющимся рекой Альте-Одер, пехотинцы в течение одной ночи отрыли командный пункт полка, поспешно замаскировав его пучками тростника и увядшими ветками.
В небольшом убежище, имеющем с западной стороны длинную смотровую щель, стояли несколько штабных офицеров и радистов, телефонист и командир полка, который охрипший голосом кричал в трубку:
– Я говорил, что время перед рассветом – твое! А теперь лезь по голой земле, ползи, но к насыпи должен добраться… Что будет потом – мое дело. Вперед, черт возьми! «Барсук» и «Куница» на исходных позициях. Ждем тебя.
Телефонист на лету поймал брошенную трубку.
– Привести советского разведчика и этого босого танкиста.
– Есть! – ответил начальник охраны штаба и вышел, отвернув брезент.
