– Стой, стой! – закричал он и, схватив с пола палку, служившую ему костылем, забарабанил по кабине.
В прямоугольнике окошка, давно уже лишенного стекла, показалось лицо перепуганного фельдшера.
– Налет? – Резкая морщина пролегла у него между бровями.
– Нет, раненого еще возьмем, – объяснил сержант и добавил, обращаясь к брату: – Подвинься, освободи место.
Заметив, что санитарная машина притормозила, танкисты ускорили шаг. Кос подбежал к машине и, приветственно махнув рукой Шавелло, заглянул в кабину.
– Гражданин хорунжий, сержант Ян Кос, разрешите обратиться?
– Станислав Зубрык, – протягивая руку через открытое окно, совсем по-граждански представился тот. – Из Минска-Мазовецкого.
– Возьмите двоих раненых.
– Разве это можно? Меня, брат, три недели как призвали, я фельдшер, но сам еще не знаю, что можно, а чего нельзя. А тут еще стреляют со всех сторон…
– Что мы, на потолок их положим? – пробурчал шофер.
– Что вы! – возмутился сержант Шавелло. – Мы сейчас подвинемся, места всем хватит. – Он сполз на пол и охнул от боли. – Пуля-дура ногу зацепила.
Густлик и Томаш осторожно сняли раненого с плащ-палатки и под угрюмыми взглядами эсэсовцев уложили его на освободившиеся носилки.
– Ну и худющий! – поразился Шавелло. – Ротный повар у вас наверняка сволочь, – вступил он в беседу с новичком.
– Он не понимает, – пояснил Кос. – Немец.
– Выматывайтесь с ним. Холера! Своим места не хватает, – разозлился шофер и, выпрыгнув из кабины, подошел с автоматом в руках.
– Спокойно. – Кос положил руку на кобуру. – Хорунжий разрешил.
– Конечно, если поместится, – заглянув в кузов через окошечко, сказал фельдшер.
– Что же это такое, чтобы я немцу место уступал? – скорее удивился, чем разгневался сержант.
– Пан Шавелло, – вмешался Томаш, – этого немца гестапо в лагерь загнало. Он честный человек.
– Ребята, я не поеду, останусь с вами, – просила Маруся тихим голосом. – Зачем в госпиталь?
– Черт его знает, что это был за штык, – убеждал ее Янек. – Там тебе сделают укол, продезинфицируют… А заодно последи, чтобы и немца подлечили как следует.
Она сама понимала, что Кос прав, и кивнула головой в знак согласия, но тут же упрямо добавила:
– Забирай свое кольцо, раз ты такой!
– Ну и заберу, – улыбнулся Кос, помогая ей залезть в машину. – Только возвращайся за ним поскорей.
Шарик, предчувствуя разлуку, громко заскулил и, опершись лапами о машину, норовил лизнуть девушку, гладившую его по голове.
– С тобой я ничего не боюсь, а одна…
– Вот видишь. – Янек погладил ее по лицу. – В госпитале напиши рапорт и пришли.
– Разве же ты одна, голубка? Мы ведь с тобой, – басовито успокаивал ее Константин.
Томаш извлекал из своих необъятных карманов какие-то консервы и совал их в руки старику.
– Пан Шавелло, присмотрите там за ней, не оставляйте ее одну.
Мотор заурчал, шофер со скрежетом включил скорость.
– Где вас искать? – крикнула Маруся.
– В Берлине! – прокричал в ответ Кос, надевая колечко на мизинец.
Они весело махали руками вслед отъезжающей машине, пока она не скрылась в глубине улицы, запруженной войсками. Но потом лица их сразу погрустнели.
– Как под Студзянками, – проговорил Янек.
– Ну и что, – пытался утешить его Григорий. – И тогда месяца не прошло, как снова встретились.
– В госпитале…
– Тьфу, типун тебе на язык, – разозлился Густлик. – А вообще-то с бабами одни только хлопоты, это факт. Я спешить не буду – женюсь, когда поседею.
– Товарищ, – Саакашвили задержал красноармейца, ведущего группу пленных, – возьми наших.
– Своих хватает, – покачал головой тот.
– Твои – мелкота, клячи переодетые, мобилизованные, – оживился Елень, – а наши, сам посмотри, что ни гусь – важнее самого Гитлера. За таких можешь медаль получить.
– Дашь закурить – возьму, – согласился конвойный.
Томаш загнал пленных, взятых на кирпичном заводе, в колонну, медленно двигавшуюся в сторону Одера, с минуту шел рядом и, убедившись, что никто на него не смотрит, хватил каблуком эсэсовца, грозившего штыком Марусе.
– Чтобы другой раз с девушками не воевал, – бросил он на прощание захромавшему.
На это ушло несколько минут, и ему пришлось потом догонять свой экипаж, пробираясь между нескончаемыми колоннами. Догнал он их уже у входа в кирпичный дом на треугольной площади в центре Ритцена. Тут уже их ждал Черноусов со своими разведчиками.
– Где Огонек? – спросил он встревоженно.
– Ранена в руку, – ответил Кос.
– Не уберегли, значит, – проговорил старшина с упреком. – А она у нас в отряде все равно что дочка.
– В засаду попали, – пытался оправдаться Янек, но, видя, что второпях здесь, на улице, никого ничем не убедить, добавил: – Через полчаса будет в госпитале, а через несколько дней вернется.
– Из нашей армии части идут, пора прощаться.
Черноусов хотел на прощание обняться, но его остановил Томаш.
– Там наверху никого нет?
– Все здесь.
– А вещи?
– Боишься, кто-нибудь часы заберет? – вмешался Густлик.
– Нет, вещмешок там остался. – Обеспокоенный Черешняк торопливо пожал руку Черноусову и бегом бросился в дом.
– Где теперь встретимся? – проговорил старшина.
– Давай в Берлине, – предложил Янек. – С Марусей тоже так договорились.
