– Я хотела узнать, куда вы пойдете дальше?
– Бригада останется на Вестерплятте. От последних боев осталось мало солдат, а машин еще меньше, да к тому же заезженные, покалеченные. Несколько самых лучших машин пойдут на фронт, на Берлин.
– «Рыжий» останется?
– У него новый мотор, но экипаж неполный.
– А отец Янека?
– Ты сама видела. Он здесь очень нужен. Управляет.
Огонек подняла глаза, набрала воздуха в легкие и смело продолжала:
– В танке одного не хватает, а я… – она забыла заранее обдуманные слова, – я могла бы…
Генерал удивился, потом улыбнулся.
– А ты могла бы стрелять из пушки, – закончил он и тихо добавил: – Исчезни. Сейчас же, и быстро.
И, стоя у перил, смотрел, как она сбегает вниз по лестнице, похожая на вспугнутую белку.
«Несправедлив этот мир, – думала Огонек, идя улицей мимо превращенных в пепелище домов. – Была бы я парнем – тогда другое дело. Меня бы приняли в экипаж на место стрелка-радиста. Научиться ведь не трудно. И вовсе не надо стрелять из пушки, поднимать тяжелые снаряды, это делает Густлик. Им нужна как раз радистка…» Она остановилась и с горечью подумала: а ведь Лидка прекрасно умеет обращаться с рацией, наверно, уже давно подала рапорт и именно ее…
– Ну нет, – радостно встрепенулась Маруся, – девушек на танк не берут!
Она огляделась, испуганная звуком собственного голоса, но никого поблизости не было, никто не слышал ее, кроме кустов сирени, которые, наперекор войне, выпустили светло-зеленые листочки и протягивали ветки сквозь ржавые прутья ограды. Она понюхала листочки, погладила рукой и, тихонько напевая, взбежала вверх по дорожке на пруду битого кирпича. Оттуда были видны стоящие ровными рядами танки и казарменные строения, уцелевшие от огня.
Часовой узнал ее, улыбнулся и вскинул винтовку «на караул». В ответ на эти генеральские почести Огонек с серьезным видом козырнула, а потом весело спросила:
– Не удрали от меня?
– Нет. Все на месте.
Маруся двинулась по тротуару между танками и казармой и смотрела в распахнутые по-весеннему окна первого этажа, расположенные, однако, слишком высоко, чтобы она могла заглянуть внутрь. У третьего окна она остановилась и прислушалась. Внутри посвистывал Густлик. Маруся поправила празднично выглаженную гимнастерку, расправила складки под ремнем и громко крикнула:
– Экипаж, к бою!
Первым, как молния, выскочил Шарик с собственным поводком в зубах, за ним в окне появились все три танкиста со шлемофонами в руках.
– Маруся! Огонек!
– Я свободна до обеда…
Янек перескочил через подоконник, крикнул:
– Я сейчас! – И нырнул внутрь «Рыжего».
– А я думал, ты со мной пойдешь прогуляться, Огонек, – огорчился Григорий.
– Или со мной, – добавил Елень.
– Я с тем, кто самый быстрый. Вы теперь в танке втроем будете?..
– Нет у нас четвертого. – Оглянувшись по сторонам, не слушает ли кто, Густлик таинственно добавил: – Говорили, что будет Вихура, этот, что баранку крутит, – показал он жестами и прищурил глаз.
– Вот если бы ты, Маруся, к нам присоединилась, – сказал Григорий.
– Где там, девушке это не подходит… – Желая сменить тему, она сверкнула глазами в сторону «Рыжего». – Что он в танке ищет?
– Наверно, шапки. У нас там все, – начал объяснять Густлик. – Только спим в доме, и это непривычно.
– Неудобно, – уточнил Саакашвили. – Слишком мягко. Только когда я выбросил подушку и положил под голову кобуру…
Янек слушал этот разговор, стоя внутри танковой башни и примеряя фуражку перед зеркальцем, установленным на замке орудия. Он поправил прядь своих льняных волос, чтобы она небрежно свисала на лоб. Когда Елень сказал, что надо четвертого, Янек сразу стал серьезным и повернулся в ту сторону, где к броне была приклеена фотография бывшего командира и висели два его креста – Крест Храбрых и Виртути Милитари. Он задумался, глядя на фотографию погибшего товарища, и не слышал даже шуток Григория о зачислении Маруси в состав экипажа.
– Янек! Ну иди же!
– Иду! – откликнулся Янек на призыв Густлика.
Он поднялся в люк на башне, выскочил на броню, с брони спрыгнул на землю. Беря Марусю под руку, с извиняющейся улыбкой козырнул друзьям.
– Ты не спеши… – сказал ему на прощание Елень и тут же обратился к Саакашвили: – Если что, и вдвоем справимся.
Некоторое время они смотрели в окно вслед уходившим.
– А я один, – вздохнул Григорий.
– Что ты огорчаешься? Вот-вот конец войне. И тогда не успеешь оглядеться, как тебе от девчат отбоя не будет.
Янек и Маруся шли по пустой, изуродованной снарядами улице отвоеванного Гданьска. И смущенные не столько близостью, сколько непривычной для них тишиной, молчали. Шарик бегал вокруг, останавливался перед ними, смотрел то на Янека, то на Марусю и радостно лаял.
