После девяти, а порой десяти часов на ногах в жаркой и влажной кухне, ванна в отеле кажется райской роскошью. Я повадился добавлять различные соли с натуральными ароматизаторами. Корень аира прекрасно снимал общую усталость и тонизировал. Лаванда успокаивала и улучшала сон. В салонах фитопродуктов можно было найти кусочки дубовой коры, листья липы, молодые еловые побеги в особом марлевом мешке, который не давал просыпаться иголкам, но при этом насыщал воду хвоей, и массу цветочных лепестков самых разных видов. Нет, цветами я не баловался. С большой натяжкой я еще мог представить себя принимающим ванну в стиле Дюди из «Большого Лебовски». С косячком, при свечах, расставленных по периметру. Но водная гладь, покрытая лепестками…
Мысленно вернувшись к кувшинкам, я вспомнил эпизод из романа Барикко «Сити». Он пишет о Клоде Моне, который на закате жизни удалился в свое поместье, создал пруд и почти тридцать лет посвятил тому, что рисовал водяные лилии. Его «Нимфеи» – восемь панно, размещенных друг за другом – рождают гигантскую экспозицию длиной в девяносто метров, всецело посвященных только воде и кувшинкам. Более китчевый сюжет тяжело и представить. Уже современники великого мастера сравнивали эти панно с обоями. Но Моне не был эстетом, погружающимся в маразм. У него была цель. И этой целью было желание изобразить ничто. Чтобы избавить пруд с водяными лилиями от наносных смыслов, пишет Барикко, он сперва создал его сам из ничего, кропотливо, день за днем, год за годом трудясь, как обреченный садовник. Наконец, эти лилии примелькались ему до такой степени, что он просто перестал замечать их, обращать на них внимание. Они как бы исчезли для него. Прекратили существовать. И тогда он вернулся в мастерскую, чтобы по памяти написать огромный пруд. Хотя можно было поставить мольберт в двух шагах от дома, Моне сознательно предпочел память взгляду. Изображая пруд с водяными лилиями, низведенный до состояния «ничто», он тем самым отделил живопись от сюжета и заставил ее живописать саму себя, в лучшем хайдеггеровском смысле этого действия. Не новость для нас после абстракционизма. Но одно дело покрывать холст каляками и чередой цветных пятен, и совсем другое выписать пруд до такой степени реализма, чтобы заставить его исчезнуть. Моне пошел дальше. Вслед за сюжетом он лишил живопись творца. В«Нимфеях», пишет Барикко, видно отсутствие связности, то есть они возникают, плавая среди неорганизованного пространства, где нет ни ближнего, ни дальнего плана, ни верха, ни низа, ни до, ни после. С позиций живописной техники, такой взгляд невозможен. Точка, с которой художник обозревает лилии, не находится на берегу пруда или в воздухе, или на поверхности воды, или вдали от всего этого, или сверху. Она везде. Так мог бы их обозревать бог, страдающий астигматизмом». «Нимфеи» – это ничто, обозреваемое никем».*2 На закате жизни Клод Моне совершил невозможное. Он передал живопись в себе, живопись как данность, свободную от человека и всех его взглядов, сюжетов и смыслов.
Затем мне вспомнился Барт. В коротком эссе, названном «Гул языка»**3, французский философ дает определение шуму как симптому неисправности (например, чихающий мотор) и гулу как свидетельству идеальной работы механизма. Говоря о гуле языка, он приводит эпизод из фильма Антониони о Китае, где на деревенской улице дети читают вслух каждый свою книгу. Смысл повествования нам неясен не только по незнанию китайского, но и оттого, что читающие заглушают друг друга. Но вместе с тем мы с поразительной ясностью чувствуем человеческое дыхание и музыку, сосредоточенность и усердие – некое целенаправленное действие единой машины, ее гул.
Почему я вспомнил об этом? Наверное, потому, что, когда-то разослав свои первые наивные письма с призывом создать Всемирную Лигу Премьер Событий (пожалуй, с тем же успехом можно было призывать крестоносцев вступить в Лигу Наций), я надеялся, что бизнес изобразит себя сам, конституирует себя без посторонней помощи, следуя исключительно своим внутренним законам, и мы все однажды услышим гул исправно работающей машины. Машины бизнеса. Увы. Жизнь оказалась жестче. Мне пришлось стать игроком, который с переломанными ногами, в доспехах, залитых кровью, все еще сжимает мяч и ползет на боку, ни на секунды не выпуская заветной цели последним глазом. Ответьте мне на один вопрос. Кому и на кой хрен нужен весь этот героизм? Почему все в этой жизни должно происходить через задницу?
