Раим побрел назад. Пес не мог решить, что ему делать: то он взбирался на холм и, завывая, оглядывал безбрежные пески, то скатывался назад к ногам Раима и снова возвращался на холм и опять нагонял оставшегося хозяина.
Потом, решившись, он поджал хвост, опустил голову и покорно вошел за ним в опустевшую саклю.
В пустынях растения, животные и люди нуждаются в самом незначительном количестве пищи и почти обходятся 663 воды. Но и на поиски горсти зерен или горького корня степной травы, могущей утолить голод, нужно тратить долгие дни.
Коричневые руки Раима обросли жесткой кожей; пальцы стали когтистыми, как у птицы. Последние клочья одежды сползли с его плеч, и весеннее солнце одело его загаром не менее темным, чем бурые камни пустыни.
Весна налила силою его мускулы.
Пустыня ожила в несколько часов, при первом же солнце. На глинистых буграх, в котловинах с буйною силою поднялся зеленый ковер трав. На короткое время зацвели туркестанские маки, превратившие куски пустыни в огненные озера.
Но тюльпаны, ревень
Старый пес метался по расцветшим полям за сусликами, длинноногими тушканчиками, иногда за птицами, таившимися в траве. Он быстро набирался силами, менял свалявшуюся свою шерсть на новую и лаял на огромных ящериц с беззлобной веселостью.
Но пятидесятиградусный зной быстро испепелил расцветшую ненадолго пустыню. Ветер разметал в песках пепел листвы, и оголенные стебли саксаула остались однако за полями поселка.
Тогда дыхание пустыни стало продолжать свою работу. И днем, и ночью от малейшего дуновения ветра, никогда не прекращавшегося в сухом воздухе, несло на поселок с равнины, как дым от костров, легкие облачка песчаной пыли.
Ничем не ограждаемые поля оазиса, оставшиеся без ухода и забот арыки, заносились песком. Налетевший ураган снес заросли саксаула, и когда песчаные тучи, скрывшие на час солнце, рассеялись, Раим не узнал пустыни.
Он осмотрел ее со сторожевого столба и тогда увидел, как барханы[6] дымящиеся песчаной пылью, почти видимо для глаз, с неотвратимой силою стали приближаться к развалинам. День и ночь, при малейшем ветерке, дышала пустыня песком и зноем на поля поселка, на его улицы, дворы, сакли и стены. Они затягивались песком, их поглощала пустыня шаг за шагом.
Должно быть, чувствуя надвигающуюся гибель, темным инстинктом догадываясь о неотвратимом конце, выл, утопая.
— лапами в песчаной пыли, старый пес. Ночью он метался по арыкам, вокруг сторожевых столбов, иногда уходил в глубину пустыни и с тоскливым воем и страхом возвращался назад, не находя выхода.
Тогда Раим молча гладил его шею и в тупом отчаянии прислушивался к шороху наползавших во двор, в саклю песков.
Однажды он, привычно оглянувшись на кладбище, не увидел старых могил. А через несколько дней исчез холмик, и только одна вершина часовенки сиротливо торчала из песка.
В угасшем сознании его не мелькнула мысль о сестре: прошлое исчезло из его ощущений, как оно исчезает у животных. Но приближение пустыни разбудило темный инстинкт самосохранения. Овеянный страхом смерти, с такой же тоской и отчаянным сознанием своего бессилия, как у старого волкодава, заметался Раим по развалинам.
Он присматривался, прислушивался к шуршащему дыханию пустыни, примечал лунку возле каждого камня и тогда выбрал развалины сторожевого столба, огражденного уцелевшей стеною от ветра.
Это жилище было похоже на каменную нору. Сюда перенес свои запасы ее обитатель. Пес, не могший вместиться в норе, бродил, как потерянный, внизу день и ночь.
Потом он однажды исчез и не вернулся.
В эту ночь Раим слышал рев джульбарса совсем близко. Утром же утончившимся обонянием, слышавшим в дыхании пустыни оттенки всевозможнейших запахов, он учуял запах крови. Как сумасшедший, пошел он, спотыкаясь в нанесенных за ночь барханах, на этот запах и на дне арыка нашел растерзанные клочья верного друга.
Раим безмолвно застыл на месте. Серая змея, развернувшись из клубка, как шелковая лента, равнодушно проползла мимо него.
Он вздрогнул и ушел.
Сжавшееся тоскливым холодком сердце выдавило на его сухие глаза призрак слез. Это было последнее чувство Раима. Оно исчезло, не оставив ни одной мысли в его угасавшем сознании. Он спустился по канаве до влажной котловины и когтистыми пальцами, вырывая горькие корни трав, шарил по норам сусликов, отнимая у них запасы зерна.
Он с звериным постоянством, руководимый инстинктами» пробуждавшимися в нем, как пробуждаются они у человека с угасшим в минуты опасности сознанием, готовил свою страшную нору к новой зиме.
А облака, помрачавшие солнце, уже несли ее призрак.
