Вчера — прима-балерина, обласканная поклонниками, прессой, а сегодня — выбор: жить не танцуя или просто умереть; вчера — счастливая жена, сегодня — вдова, потрясенная неожиданным и непонятным убийством мужа; вчера — стабильность и уверенность в будущем, сегодня — только вопросы: кто? почему? что будет дальше?..
Все события и герои этого романа вымышлены. Любое сходство с существующими людьми случайно.
«И вот теперь передо мной не просто слабый раствор зла, который можно добыть из каждого человека, а зло крепчайшей силы, без примеси, громадный сосуд, полный до горла и запечатанный».
Теплой сентябрьской ночью белый «Форд» свернул с проспекта Мира в один из тихих переулков, неподалеку от Третьей Мещанской улицы. Из приоткрытых окон машины оглушительно орала эстрадная музыка. Встречные огни высветили на миг силуэт молодой женщины за рулем. Сидевшего рядом мужчину не было видно, он почти лежал, раскинувшись на мягком сиденье. Голова его то и дело падала женщине на плечо. Он громко фальшивым тенорком подпевал развеселому шлягеру.
— Глеб, прекрати, — поморщилась женщина и выключила магнитофон.
— А я говорю, будет музыка! — Мужчина икнул и нажал кнопку.
Шлягер зазвучал на весь переулок.
— Ты мог не напиваться хотя бы в честь моей премьеры? — Женщина оторвала руку от руля и легонько хлопнула мужчину по лбу. — Ты заснул в первом акте. Это было видно со сцены. Ты спал и даже храпел.
— Грязная клевета. Я вообще не храплю! Никогда. А во втором акте я не спал, я выражал восторг! — Он опять икнул.
— Правильно, — кивнула женщина, — в буфете. Ты выражал свой восторг в буфете так громко, что это было слышно в зале и на сцене.
— Ну подумаешь, вышел коньячку выпить. С тарталеткой. Имею право. Ты у нас звезда-премьерша, гений русского балета. А я так, тихий супруг при звезде, купец-меценат. Между прочим, я там кое-кого видел, в буфете. Ох, Катька, кого я там видел! — Глеб Калашников выпятил мокрые губы и трижды противно причмокнул.
— И кого же? — равнодушно спросила Катя.
— Этого твоего придурка-поклонника. Я потому и нашумел, что надоело мне. Достал он меня, я ему так прямо и сказал: ты, говорю, меня достал… — Глеб смачно выругался и опять икнул.
Катя ничего не ответила, она высматривала место для парковки в огромном темном дворе, заставленном иномарками. Она очень устала, ей было лень загонять машину в крытый гараж.
— Слышь, премьерша, ты что, собираешься все эти веники домой тащить? — Глеб кивнул на заднее сиденье, заваленное цветами. — Они та-ак воняют, я от них чихаю.
— Ты бы вышел, помог мне вписаться, — попросила Катя, — не видно ничего.
— Счас сделаем, — важно кивнул Глеб. — Вылезай, премьерша, я сам буду парковаться, ты не умеешь.
— Ладно уж, сиди.
Катя аккуратно припарковала машину у кромки тротуара. Она взглянула на темные окна квартиры и удивилась. Всего минуту назад, въезжая во двор, она заметила, что горит свет в гостиной. А теперь стало темно. Неужели Жанночка осталась ночевать и все-таки решила приготовить праздничный ужин? Услышала, как подъехала машина, погасила свет, сидит и ждет в темноте с таинственным видом, хочет, чтобы вспыхнули свечи на накрытом столе, когда они с Глебом войдут в квартиру. Однако праздника не получится. Глеб пьян в дым, начнет материться, икать, рыгать, говорить пошлости, Жанночка обидится, уйдет плакать, как всегда.
Дома никакого застолья не предполагалось. Катя долго уговаривала Жанночку бросить домашние дела и поехать с ними на премьеру. Но домработница пожаловалась на головную боль и осталась дома.
После премьеры в театре был долгий обильный фуршет. Там, фланируя среди блейзеров, малиновых пиджаков, голых надушенных плеч, Глеб Калашников запивал коньяк шампанским, кормил с ложки черной икрой молоденьких танцовщиц кордебалета, громко и матерно приглашал их подработать в своем знаменитом казино в качестве стриптизерок. Ему можно было все. Он спонсировал премьеру, и Камерный театр классического балета им. Агриппины Вагановой существовал на его деньги. Он здесь был полновластным хозяином, барином среди крепостных артистов.
Кате ужасно не хотелось выходить в банкетный зал, даже на несколько минут. Каждый раз после спектакля она запиралась в своей маленькой гримуборной совершенно одна. В театре все знали эту ее привычку, после обычных спектаклей солистку никто не трогал. Но сегодня все-таки премьера. В дверь без конца стучали.
Она нарочно долго снимала грим, стояла под горячим душем, одевалась, потом просто сидела в кресле, закрыв глаза. Мышцы ныли и гудели, как провода под током. Тело еще переживало, повторяло каждое па. Леди Макбет неслась, крутилась в смертельном пируэте. Казалось, с тонких белых пальцев капает кровь. Невесомая леди, ангел смерти… Катя танцевала так, что зритель почти любил убийцу, любовался ею, понимал, оправдывал, а потом, спохватившись, удивлялся самому себе и, возможно, открывал нечто новое и важное в своей душе.
