Элса оставила Тони у алтаря земли и вернулась к дому. Встала на колени у своей клумбы под окном кухни. Ее астра зазеленела.
– Привет, – сказала Элса. – Я знала, что ты вернешься.
В день, когда пришла жара, Элса сказала себе, что это ничего не значит. Они все так сказали.
Она проснулась рано, чувствуя беспокойство. Ночью она спала плохо, сама не зная почему. Элса встала, побрызгала водой на лицо и вдруг поняла, что не так: ей жарко.
Она заплела косу, прикрыла ее платком и вышла на кухню, где Роуз стояла у окна.
Элса знала, что они обе думают об одном и том же: уже жарко. А еще нет и семи утра.
– Что значит один жаркий день? – сказала Элса, подходя к свекрови.
– Я раньше любила жару, – ответила Роуз.
Элса кивнула.
Они смотрели на ослепительно-желтое солнце.
Стоградусная жара[24] восемь дней подряд. В середине марта.
Они снова принялись усиленно сберегать воду, еду, керосин. Зашторили окна и носили воду ведрами, экономно поливали сад и виноградник, экономно наливали воду в корыта животным, но этого было недостаточно – при такой безжалостной жаре молодая поросль неумолимо чахла. На четвертый день вся пшеница погибла. Сотни акров без намека на зеленый цвет. Элса видела, что настроение ее свекра неуклонно падает. Он просыпался рано, выпивал чашку горького черного кофе и читал газету. Но стоило открыть дверь на улицу, как он опускал плечи, понуро поникал. Каждый день вид земли заново разрушал Тони. В некоторые дни он долгими часами просто стоял и смотрел на мертвое пшеничное поле. Когда он входил в дом, от него пахло потом и отчаянием, он садился в гостиной и молчал. Роуз пробовала все, чтобы поднять мужу настроение, но надежда оставила и ее.
И все же, пусть пшеница умирала, и поля пересыхали, и кожа сгорала, жизнь продолжалась.
Сегодня Элса и Роуз собирались устроить стирку. В этой ослепляющей жаре, от которой болела голова.
Элса с радостью позволила бы детям ходить в грязной одежде, сказала бы: «Кому какое дело?» Сейчас все ходили грязные, но что за мать так скажет, чему она научит детей? Что, если один из немногих оставшихся соседей увидит ее детей в нестираной одежде?
Поэтому она вымыла тазы, наполнила их водой и несколько часов стирала полотенца, постельное белье и одежду, потея и страдая от зноя. Для начала вынести белье на улицу и как следует выбить. Цистерна в такую небывалую для этого времени года жару быстро опустела, поэтому воду приходилось таскать из колодца ведрами. Слава богу, Лореда помогала – в последние дни и она настолько пала духом, что не пыталась протестовать.
Когда Элса закончила со стиркой, уже давно миновал полдень, температура поднялась выше ста пяти градусов[25]. Простыни трепетали на ветру. Элса с трудом могла поднять голову, тело ломило, все суставы ныли. И все ведь напрасно – поднимется пыль, налетит неизвестно откуда и оставит грязные следы на всем только что выстиранном.
Элса вернулась в темную душную кухню и принялась замешивать тесто на воде из-под картошки, оставшейся после ужина, добавила сахар, дрожжи. В два часа на кухню заглянула Лореда.
– Хорошо, – сказала Элса, накрыв тесто полотенцем. – Ты как раз вовремя, поможешь мне занести белье в дом.
– Радость-то какая, – пробормотала Лореда и потащилась за Элсой на улицу.
В первый день весны – еще один знойный день – мама решила, что пора делать мыло.
Лореда с бабушкой пошли в амбар, выкатили из него котел, взгромоздили на треногу. Стоя на коленях, мама развела огонь.
Когда языки пламени начали лизать котел, мама велела:
– Натаскай воды.
Лореда молча ухватила пару ведер и двинулась к колодцу. Когда она вернулась, бабушка вместе с мамой смотрели на огонь.
– Надо было трубу проложить, – сказала бабушка. – В хорошие времена.
– Говорят, задним умом все крепки, – ответила мама.
– А мы купили еще участок, новый грузовик, молотилку. Неудивительно, что Бог нас наказывает. Дураки мы, – сказала бабушка.
– Чешите, чешите языками, – встряла Лореда. – Я и одна воду натаскаю.
Бабушка дала ей легкий подзатыльник:
–
Когда котел наполнился водой, у Лореды ломило руки-ноги, да и голова разболелась от чертовой жары. Она развязала бандану и утерла пот с лица.
Вода закипела, и бабушка натерла в котел сало, а потом осторожно налила щелочь. Горячий влажный воздух тут же наполнился отвратительным запахом. Мама закашлялась и закрыла рот и нос.
От мерзкого запаха у Лореды еще сильнее разболелась голова, глаза слезились. Трудно было смотреть на голубой горизонт, не моргая. Лореда перевела взгляд на поле мертвой картошки, потом на площадку ветряной мельницы и ощутила острую тоску по отцу, но тут же заглушила в себе это чувство. Хватит с нее тоски. «Ушел, и слава богу», – подумала она (или попыталась убедить себя в этом).
Мама помешивала смесь щелочи, жира и воды длинной палкой, пока варево не достигло нужной консистенции.
