Как именно протекал «инцидент» и с чего он начался, достоверно не знал никто. Российская пропаганда говорила, что сарматы подорвали сразу весь арсенал «грязных бомб» в попытках остановить российское наступление, но в эту версию трудно поверить, потому что наступление к тому моменту выдохлось. Россия ответила на это реальное или вымышленное происшествие ударом тактического ядерного оружия, и тогда сарматы использовали неядерные баллистические ракеты западного производства и разгромили тылы российской группировки. Возникла угроза складывания фронта. Россия запустила ещё одну ядерную атаку в том числе по ракетным складам за пределами Казахстана, на что НАТО ответило запуском баллистических ракет по территории Челябинской области, большая часть которых была сбита на подлёте. Предположительно три боеголовки преодолели систему противоракетной обороны, разделились и нанесли многоочаговые удары. Первый пришёлся по расположению карталинской ракетной дивизии на юге области, второй — по окрестностям Катав-Ивановска и Трёхгорного, недалеко от Серпиевки: здесь в чреве горы находился командный бункер, откуда осуществлялось управление войсками. Третий удар был нацелен на военные производства Челябинска. Хотя он практически не задел жилые районы, город к концу мая опустел.
Никто не знает, почему Россия не нанесла ответный удар по странам НАТО: был ли это саботаж, техническая проблема или поздняя попытка включить здравый смысл? Этот «инцидент» так потряс обе стороны, что конфликт в Казахстане, который уже полгода находился в вязкой фазе войны на истощение, был заморожен. Российская армия стремительно отходила от загрязнённых мест, казахская не спешила их занимать. Это снова было стояние на Угре, только теперь отступали мы.
Война отрикошетила и по западным странам. В мире начался тотальный кризис, экономики складывались, как карточный дом, правительства уходили в отставку. Российская пропаганда преподносила это как большую победу в гибридной войне, словно забывая, что Россия на этом фоне выглядела ещё более ослабленной, раздавленной и морально, и физически.
Стремительно пустела и Челябинская область. Термоядерные заряды загрязняют окрестности взрыва чуть меньше, чем плутониевые, поэтому радиусы опасных зон, в целом, были невелики. Обстановка в области, по меркам Рониса, вполне благоприятствовала постепенному восстановлению хозяйства. Но людям этого было не объяснить. Когда они увидели вспышки ядерных грибов, доводы рассудка уже не работали. Люди бежали, как стада напуганных животных скрываются от пожара.
Обезлюдела даже Серпиевка, хотя мой индикатор показывал, что особенной угрозы для жизни именно здесь нет. Нам повезло с ветром: осадки выпали южнее. Но люди не хотели ничего слушать: они дрались за места в автобусах, шли пешком через горные перевалы трассы М-5, набивались в кузова фур, сутками стояли в пробках. Они уезжали, бросая всё: дома, драгоценности, личные фотографии, кошек и собак.
Я чувствовал облегчение, что не обязан выторговывать себе место в тесном салоне ПАЗика, не должен выпихивать из него мать с детьми и совать водителю смятые купюры, которые внезапно потеряли устойчивую ценность. Я уже бросил якорь, и если мне предстояло умереть от радиации здесь, в Серпиевке — так тому и быть. Как и Ронис, я устал бегать.
К концу лета ощущение близкой смерти отступило: окрестности села, которые мне удалось исследовать, оказались относительно чистыми. Теперь всё свободное время я посвящал созданию запасов, которые позволят мне пережить зиму. Я сливал топливо с брошенных машин, устраивал рейды на оптовые склады Усть-Катава и Катав-Ивановска, набивал консервами соседний дом, который использовал как склад.
Аргун отпустил меня. Я больше не слышал взрывов и боялся лишь, что меня начнёт преследовать раскатистое эхо ядерного удара, но не было и его. Может быть, я просто недостаточно испугался. А может быть, я опять умер и не заметил этого. После той ночи на острове Моськин я воспринимал себя по-другому, более иронично. Тот старый Шелехов казался мне даже немного смешным: так бывает, когда вспоминаешь неловкий эпизод из юности.
Связь в Серпиевке работала нестабильно. О жизни за пределами села я узнавал случайно от людей, которых встречал во время вылазок. Они говорили, например, что Пикулев сбежал за границу, отдав «чезаровские» активы за бесценок группе банков. «Чезару» в какой-то мере повезло: необратимых разрушений производств не было. Но он лишился своего главного ресурса, людей, и приобрёл статус токсичного предприятия. На фоне мирового кризиса упали цены на металл, и государство решило национализировать активы «Чезара», чему пытался помешать Рыкованов. Против него возбудили сразу три уголовных дела, он сбежал, но попытка национализации всё равно забуксовала. На заводы вернулись бандиты, которых интересовало не производство, а оборудование, техника и оставшийся металл. Некоторые предприятия, например, в Катав-Ивановске, продолжали работать, но выпуск продукции упал в десятки раз.
