— Согласен, что убийца Лумиса работал профессионально. Но не ясно, его наняли или он работал от себя? Несомненно одно — Лумис знал его, иначе не подпустил бы так близко. Да, убийца — не любитель. Любителю недостало бы хватки вытворить такое и удрать. Мы сразу же поймали бы его. Он и не добрался бы до ближайшего угла. Нет, парень этот убивать не боится. Он упивается опасностью. А любителя тошнит, как только он приставит пистолет ко рту жертвы. Так что очко в вашу пользу. Но, ей-богу, зря вы валите все на бедолаг-негров. У полиции из-за этого дурная слава…
— Но она же сказала — «черный»…
— Кто она?
— Женщина. В мотеле.
— Если таковая существует.
— Я ее видел.
— А кроме вас — никто.
— Так то мотель, лейтенант, а не гостиница, где регистрируют…
— Понятно, понятно. Я большой мальчик. Но факт остается фактом — видели ее только вы.
— И Лумис…
— Хм, Лумис! Лумис мертв.
— И убийца. Он тоже видел. И если вы не поторопитесь. Норма Уитли тоже умрет.
Пауза Брэкетт чувствовал взгляд Симмонса. Аккуратно закинув ногу за ногу, тот дымил сигаретой.
— Ладно, допустим, она существует. Но вы уверены, что она не наврала?
— А зачем?
— Зачем? Затем, что в этой проклятой стране многие были бы счастливы истребить всех негров до единого. Вот зачем.
— У нее не было причины…
— Да кто, черт возьми, толкует о причинах! Вы ей поверили?
Брэкетт замялся. Приходилось признать, что не очень.
— Мне кажется, она сама толком не понимала, что несет.
Брэкетт отвернулся, ему хотелось уйти, но что-то удерживало его. Что же? Сложившиеся обстоятельства? Нет. Хоть и не хотелось сознаваться, он нервничал из-за своей беспомощности в этих обстоятельствах.
— Брэкетт… — окликнул Симмонс. — Допустим, Уитли говорила правду. Предположим, и вы не врете. Не врет никто. Вы ответили на мой вопрос. Теперь на него отвечу я.
Брэкетт настороженно покосился на собеседника.
— Есть у вас доказательства, — продолжал тот тоном, каким учителя говорят с умственно неполноценными, — что в «плимуте» сидел тот самый, кто побывал в мотеле? Никаких. А старик-дежурный? Он вообще никого в машине не видел. Кроме Лумиса.
— Другой прятался на полу!
— Но был ли это один и тот же? Доказательств нет.
— Нет, конечно. Можно сказать, что такое не исключено.
— Именно. Не исключено — и только. Значит, подозреваемый не один. Их опять сотня. Даже не десяток, заметьте. Сотня. Если он профессионал — а мы оба согласны, что профессионал, — он нигде не оставит своих отпечатков. Ни в «плимуте», ни в мотеле. Нигде. Умник такой… И опять у нас тысячи. Верно? И вдобавок, не дай Бог, конечно, но что если он ускользнул от всех наших засад? Он сейчас уже в самолете. Любуется Сьерами. В эту самую минуту. И тогда… подозреваемых опять миллионы.
— Видите, — заключил Симмонс, — не все так уж простенько и незатейливо. А, Брэкетт?
Брэкетт стоял у распахнутой дверцы «плимута». Короткий взгляд на тело Лумиса — и с него хватило. Смерть — чудовищная аномалия жизни, даже если она настигает человека в постели, а его ложе окружают внуки, или на поле битвы под знаменами своей страны. Не назовешь ее ни благословенной, ни героической; к ней не идут никакие удобные определения, какими наделяют ее благочестивые живые в молитвах, советах или запоздалых некрологах. Смерть — конец жизни, и все тут. Если Лумис (сейчас уже официально подтверждено, что это он) полагал. что когда тебе суют дуло пистолета в рот и высаживают мозги на бежевую обивку машины, ты просто «удираешь от мира», то помоги ему Боже.
— Попечальтесь, попечальтесь о нем, Брэкетт. Больше-то некому. Даст ему штат гроб, так он, того гляди, стянет у гроба ручки.
Брэкетт промолчал, он смотрел на бело-розовую мыльную пену, которую спускали в водосток.
— Норму Уитли пропустим через АПБ [2], — продолжал Симмонс, — мы ее разыщем. Наркоманов найти нетрудно.
Брэкетт зашагал к выходу, но детектив, обогнав его, бросил повелительно:
— Не встревайте! Делом занимаемся мы.
— Правда? И как же вы мне помешаете? Лишите лицензии? Я не нарушаю закон, лейтенант, вам меня не зацепить.
— Законодательные книги. Брэкетт, ух какие толстенные. Диву даешься, чего в них только не напихано!
— Знаю. Читал.
