Брэкетт вышел и застыл у витрины, отсутствующе глядя на вывески, меню сэндвичей, отражение мотеля напротив. Он поежился и вернулся к «бьюику». Заворачивая на углу, он снова увидел «мигалки». 4.23. Ярко светило солнце. Не наброшен даже стыдливый покров темноты.
Машина была марки «тойота». Точнее — «тойота краун». Она лежала в углу двора, как опрокинувшееся набок насекомое.
Брэкетт обошел машину, задвинул радиоантенну в кармашек и совершенно отчетливо понял, что все его домыслы (такие стройные на бумаге) — ошибка. Он-то предполагал, что Лумис был скорее всего не пешеходом, а пассажиром или водителем, сидевшим рядом с девушкой…
Но Брэкетт ошибся. Он обошел машину еще раз. Ясно, как день, — будь Лумис пассажиром, ему бы не выбраться: дверцу заклинило. Она защемила бы его, как створки раковины устрицу.
А будь он водителем, то вылетел бы через ветровое стекло в момент столкновения. Но эта участь выпала лишь на долю юной девушки (14 лет, согласно краткой записи в книге Брэкетта) по имени Мэри Малевски. Неизбежный вывод: она ехала одна, сама вела машину и сама погибла, а Лумис, как и заявил, проходил мимо. Обидно, но все было именно так. Вот если бы Брэкетту удалось наткнуться на разгадку в обломках машины, зацепить нить, связывающую Мэри и Лумиса, он бы доказал, что гибель Мэри и убийство Лумиса — не простое совпадение.
Обескураженный, но все-таки стоически сохраняя оптимизм, он зашагал к Сиднею Горовитцу, помощнику инспектора и своему другу. Друг этот терпел все его просьбы (пропуск в тюремный загон — одна из них) из-за личной симпатии, а не по каким-то иным причинам. Ведь он был не партнером Брэкетта, а его соперником.
— Сидни, когда угнали машину? — осведомился Брэкетт, изучая неповрежденный багажник «тойоты» и калифорнийский номерной знак.
— Вчера ночью.
— Владелец опознал машину?
— Да.
— Он приходил сюда или вы по телефону описали машину?
— По телефону. Зачем он тут нужен?
— А кто угнал, никого не подозревают?
— Нет.
Горовитц уже потихоньку закипал. Он был простужен, не завтракал, и вообще предпочитал задавать вопросы, а не отвечать на них.
Загон был довольно-таки несуразный. Тут громоздились сюрреалистические безе из хрома и крашеного металла. Устрично-серое небо, верхушки башни Койт, и на фоне всего двое мужчин. Один (худой, лысеющий) вышагивает взад-вперед, потихоньку продвигаясь к черно-белой машине у ворот: другой — в костюме двадцатилетней давности — стоит как вкопанный, только голос его становится то тише, то громче, заглушая гомон детей, играющих на площадке, и шум грузовых пароходов.
— А он об угоне заявлял? — выкрикнул Брэкетт.
— Кто?
— Да владелец же!
— Нет.
— Что?
— Нет, говорю!
— Выходит, ему невдомек было, что машину угнали? Ему полиция сообщила?
— Да.
— Неужто тебе это не показалось странным?
— Подумаешь! Может, никуда не ездил на ней. Вот и не хватился.
— Да ты взгляни! Как можно не заметить? Яркая, прямо как канарейка, и огромная! Не меньше танка «шерман»!
— Уолтер, что ты прицепился? Может, он не смотрел в окно…
— Как его зовут?
— Кого?
— Сидней, ну что ты как маятник болтаешься! Кончай! Встань спокойно. Мне надо узнать его имя.
Горовитц колебался, губы у него затвердели, на лице проступило привычное выражение настороженности. Не отказ, нет, но вполне оправданное нежелание. Брэкетт наблюдал, как Горовитц оглянулся на свою машину и наконец выдавил:
— Пломер.
— Его так зовут или его фирму?
— Его. Роберт Пломер. П-л-о-…
— Запиши. И адрес.
— Но, Уолтер…
— Хватит тебе, Сидней. Я же могу в телефонной книге посмотреть.
— Обретается на Пасифик-авеню, — сообщил Горовитц.
— Впечатляет, — откликнулся Брэкетт.
— Все? Уолтер, меня в любой момент могут хватиться, и я вовсе не жажду, чтобы хватился меня Симмонс.
— Еще одно. Этот Пломер знает про девушку? Вы ему говорили?
— Пришлось. Надеялись, что они знакомы.
— А он?
— Что?
— Знаком?
— Сказал, что нет.
— Сидней, что значит — «сказал, что нет»?
— То и значит — нет! Сказал, нет. Мэри Малевски он не знает, и я ему верю.
Брэкетт взглянул на друга, сунул листок в карман.
— Спасибо.
— Не пойму, — пожал плечами Горовитц, — что тебе до этого?
Брэкетт поцокал.
— Сидней, я тебя когда-нибудь спрашивал о причинах?
— Нет, но…
— Скажем так — не люблю оборванных концов.
— Ты же знаешь, Симмонс — мой начальник.
— Знаю. И благодарен тебе.
— Значит… Э, да катись ты к черту! Ты просто невозможен.
— Но, как говорится, невозможное отнимает чуточку больше времени, только и всего. А времени у меня хоть отбавляй.
Горовитц улыбнулся, потом ухмыльнулся, наконец, расхохотался и подтолкнул приятеля.
— Черт, ты никогда не изменишься!
— Это уж точно! Даже костюм никогда не сменю.
Горовитц покачал головой, недоуменно и сочувственно.
— Ладно, удачи тебе. Но должен предупредить, в этой стране Малевских не сосчитать. Особенно в Нью-Йорке.
— А пропавшие дочери имеются? Неужто никто не заявлял? Машина — одно, а дочь четырнадцати лет — совсем другое.
— Уолтер, когда ты к последний раз заходил в отдел по розыску пропавших?
— И не спрашивай.
