— Сидней!
Пронзительный вскрик, Горовитц резко нажал на тормоза. Машина вильнула вбок, шины сорвались на мокром асфальте, а Брэкетт рвался к дверце, стараясь доползти и открыть ее. Уткнувшись головой в стекло, потерял сознание. Отключился. Голос его поднялся в крике еще раз, и он мгновенно отключился.
Брэкетт уставился на раковину: вокруг пробки медленно кружилась вода. Он следил, как она прибывает, и ждал, пока вода покроет два звена цепочки.
— Ну, как ты?
Кто это? Брэкетт обернулся, схватился за раковину и уставился на свет, считая мушиные точки на лампочке.
— Развоевался в машине, — сообщил Горовитц. — Пришлось лаже ремнем тебя пристегнуть. Ей-богу, Уолтер, ты прямо обезумел!
Осторожно, будто страшась поколебать воздух, Брэкетт поднял голову, дивясь, чего это все вокруг громоздится, нависает глыбами; Горовитц вырос до потолка, вот пряжка пояса, пистолет в кобуре, разлохматившиеся нитки галстука, стакан виски, играющий бликами света, подбородок, запах пота и улыбка — «Ну вот, все в порядке».
— Где я? — спросил Брэкетт, когда улыбка исчезла, сменившись чередой гримас и оскалов.
— Выпей, Уолтер. Мириэм варит нам суп.
У Мириэм сложилось ложное впечатление, что картофельный суп с луком — любимый суп Брэкетта. Она стояла, сложив руки, и смотрела, как Брэкетт ест.
— Вкусно? — озабоченно спросила она, глаза ее не отрывались от мутной жидкости.
Брэкетт помедлил с ответом, будто смаковал изысканный муттон-ротшильд, затем произнес:
— Отменно!
Мириэм расцвела и подтолкнула кастрюлю поближе. Брэкетт вперился взглядом в кастрюлю, закрывавшую Горовитца.
— Спасибо, Сидней, — покачал он головой, — я отлично себя чувствую. Тебе со мной одни хлопоты!
— Да что ты, Уолтер! Ну, Мириэм, скажи!
— И правда! Когда бы ты еще зашел!
— Уже поздно, — сказал Брэкетт. — Пора двигаться. Не обижайтесь.
Мириэм взглянула на мужа, тот знаком велел ей выйти. Мириэм нехотя ушла. Было слышно, как она моет на кухне тарелки.
— Чего не ложишься, Мириэм? — окликнул Горовитц, возвел глаза к потолку и снова обратил все внимание на Брэкетта.
— Старик, нет, ну как ты бушевал в машине! Даже крышу прошиб!
— Извини, запоздалая реакция.
— Ну понятно. Крыша—ерунда. Но ты так буйствовал! У-ух!
— Сидней.
— Ага?
— Ты не против, если я?.. — Брэкетт указал на суп.
— Конечно. Оставь его. Пусть и ребятишки пострадают завтра. Знаешь, моя жена, наверное, единственная еврейка, которая не умеет готовить.
Помолчали. Брэкетт оглядывал комнату: на дальней стене традиционная галерея фотографий. В основном детишки: играют на пляже, стоят, зачарованные, в Диснейленде, катаются на велосипедах. Брэкетт подошел ближе.
— Растут потихоньку.
— Не пропустят ни дня. А ты правда уже в форме?
— Заладил! Говорю, все отлично.
Чтобы сменить тему, Брэкетт перешел к своей фотографии, снятой 18 лет назад. Он на ступеньках маленькой церкви в своем лучшем костюме, в петлице гвоздика. За руку держится Дороти, а справа — Кембл. На заднем плане — лицо Горовитца. Быстро переведя взгляд на другое фото, Брэкетт воскликнул:
— Эге! Да это ты! Групповой снимок выпускников-полицейских на фоне суровых ворот их училища.
