– Хорошо, допустим. А зачем у вас в портфеле нож? Надеюсь, его для бритья вы не используете? – спросил следователь.
– Конечно же нет. Моя работа снабженца связана с частыми поездками, командировками. Приходится получать запасные части, детали, иногда всего одну-две штуки. И чтобы отправить их на свое предприятие, мне нужно упаковывать эти детали, – Чикатило изобразил, как он заворачивает нечто, упаковывает, завязывает.
– Допустим, но как это объясняет нож? – не понял Рябинин.
– И шпагат, – помог ему Чикатило. – Вы же знаете нашу почту. У них вечно чего-нибудь нет – то ножниц, то вот шпагата. Я еще раньше упаковочную бумагу с собой возил, но сейчас вроде она везде появилась.
– То есть нож и шпагат вы используете для упаковки почтовых отправлений, Андрей Романович? – уточнил Рябинин.
– Да, именно для этого.
Медведев оторвался от протокола.
– Владимир Михайлович, я… Вы разрешите задать задержанному вопрос?
– Давай, Леня.
Медведев, чуть покраснев от волнения, спросил:
– Задержанный Чикатило, а почему вы носите с собой такой большой нож, а не складной, например? Это же небезопасно.
– Вы верно подметили, небезопасно, – спокойно кивнул Чикатило. – Я даже порезался недавно – сунул руку в портфель и чикнул пальцем по лезвию… – он показал забинтованный палец. – Нужно ножны сделать, хотя бы из картонки. А складной у меня был, хороший, с шилом и ножничками, знаете, есть такие, там еще открывашка, штопор? Сын забрал. Мне, говорит, нужнее… – мужчина рассмеялся. – Вот и пришлось выкручиваться с этим. Надо складной купить, вы правы.
– А что такое буквы М.Ц.? – Медведев кивнул на нож. – Тут вот выцарапаны.
– Это жена, Фаина, принесла. У нее свояченица в столовой работает, там ножи списывали, вот она и раздала по знакомым. М.Ц. – это «мясной цех».
Медведев вернулся к протоколу. Рябинин внимательно посмотрел на Чикатило:
– Андрей Романович, наши сотрудники видели, что вы на вокзале общались с женщиной асоциального поведения. При этом вы женаты… – он заглянул в документы, – на гражданке Чикатило Ф. С., в девичестве Одначевой, у вас двое детей. Вы понимаете, что совершили аморальный поступок?
– Ну-у, конечно, понимаю, – развел руками Чикатило с виноватым выражением лица. – Но и вы поймите… седина в бороду, бес в ребро… С женой давно не было, приболела она, а тут подвернулась эта бабенка, сама предложила. Я и решил, простите за подробность, баллоны слить. Вы же мужчины, сами небось сталкивались… – и, спохватившись, Чикатило подался вперед и доверительно сказал: – Но если общение с женщиной – нарушение закона, я готов понести наказание!
– Не ерничайте, Андрей Романович! – осадил его следователь. – Вы, между прочим, коммунист. И ваш моральный облик может стать предметом обсуждения на партсобрании. И вашей жене вряд ли будет приятно об этом узнать.
– Извините. Не нужно партсобрания. И Фенечке об этом знать не стоит. Я понимаю, что здесь вопросы задаете вы, но все же могу спросить – вы ведь не станете сообщать об этом… недоразумении? Ну, бес попутал, честное слово! Простите!
– Мы уклонились, Андрей Романович, – Рябинин побарабанил пальцами по столу. – Давайте еще раз: в течение дня вы несколько раз совершили поездки на общественном транспорте, разговаривали с разными людьми. С какой целью?
– Уточнял адрес, спрашивал, как пройти или проехать. У меня было назначено несколько встреч в разных местах, – спокойно объяснил мужчина.
– Наши сотрудники видели, как вы подходили к детям…
– Я же вам объясняю, товарищ следователь, – спрашивал дорогу. Я не смотрел, кто мне встретится первым – ребенок или старик, – Чикатило был сама невозмутимость. Голос его звучал спокойно и очень убедительно. Медведев записывал показания, нож, шпагат, вазелин лежали на столе. В полированном лезвии ножа отражалось лицо Чикатило…
Наступило утро. Дежурство Овсянниковой заканчивалось. По идее, в это время она должна была сдавать дела новой смене дежурных, но Ирина выкроила несколько минут и спустилась на первый этаж, в то крыло здания УВД, где находились камеры предварительного заключения. Обычно тут размещали тех, кто был задержан «до выяснения», дебоширов и прочую криминальную шушеру.
Девушка шла по коридору, стараясь не шуметь. Она то и дело оглядывалась. Мимо проплывали двери камер. Наконец Овсянникова остановилась у одной из них, достала ключи и аккуратно, чтобы не звенеть, отомкнула замок.
Осторожно приоткрыв дверь, она заглянула внутрь, позвала:
– Виталий! Виталий! Вы спите?
– Нет, не сплю, – раздался из камеры тихий и печальный голос Витвицкого. – Голова болит.
– Пить надо меньше, – сказала Ирина громким шепотом и отступила на шаг от двери. – Выходите, только тихо!
Из камеры появился помятый капитан. На щеке у него отпечатались пуговицы с рукава пиджака – видимо, во сне подкладывал руку под голову.
– А мы что, опять на «вы»? – Витвицкий зевнул, прикрыв рот ладонью.
– Я машинально, – Овсянникова поморщилась. – Ну и амбре от тебя. На вот «Холодок».
Она протянула Витвицкому упаковку мятных конфеток.
