И тогда Чиките явились тревожные видения. Они походили на вспышки молний, и ей почти не удавалось их уловить. Корабли в открытом море. Здания, задевающие облака. Переполненные театры. Острые сабли, отрубающие носы. Языки, утыканные булавками. Мамби и ковбои. Великаны, женщины с длинными окладистыми бородами, люди-скелеты и десятки, сотни лилипутов и карликов. И она сама, подчас веселая, сказочно прекрасная, в элегантных платьях и драгоценностях, подчас стареющая, печальная и разочарованная. То в кибитках, то во дворцах, но и в куда более странных местах: вот она заключена в плен внутри часов, вот скачет верхом на манхуари Буке, вот в сполохах пожара… Сколько это длилось? Секунды, минуты? Она так и не поняла. Постепенно видения становились все туманнее, сменялись все стремительнее, она совсем запуталась и сжала виски руками.
И вдруг все прекратилось. Амулет перестал мерцать. Надписи больше не двигались. Биение замедлилось и почти не чувствовалось. Когда оно стихло, Чикита вздохнула и попросила Рустику отнести ее в постель. Было холодно, она устала, хотела спать, а запах жасмина пьянил вовсе не так пленительно. Может, величие и не знает размеров, по утверждению Великолепной Сары, но в эту минуту Чикита, как никогда, чувствовала себя крошечной, беспомощной и заблудшей.
Слава богу, следующая глава потерялась, потому что это был сущий бред, уж поверь.
Когда Чикита начала диктовать, я некоторое время глубоко вздыхал и покорно стучал по клавишам, хотя меня сразу покоробила эта сентиментальная размазня. Но потом не выдержал и изложил ей свое мнение. Она, разумеется, оскорбилась, и мы довольно сильно повздорили. В конце концов я умыл руки и позволил ей плести что вздумается.
А капризная штука память, верно? Завалящая была глава, а запомнил я ее прекрасно. Само собой, я тебя не стану мучить подробным пересказом. К садизму склонности никогда не имел. Тебе же что надо? Заполнить пробел и все. В общих чертах знать, что у них там произошло.
Ну так вот. Кучу страниц Чикита посвящала тому, как в 1894 году, за год до начала второй войны за независимость, ее семья стала разваливаться. Она слащаво распространялась, какие у нее были дружные родители и как великолепно ладили между собой все Сенда. Сильно приукрашивала свое детство и юность, все-то у нее представало в розовом свете. Но, когда я годы спустя вернулся в Матансас и стал разузнавать у людей, знакомых с этой семьей и их дрязгами, всплыла та еще грязь. Например, родители Чикиты вовсе не были идеальной парой, какой она старалась их вывести.
Когда-то они и вправду любили друг друга, но со временем разругались в пух и прах. На людях вели себя как благообразные супруги, но за закрытыми дверями дома почти не разговаривали. Да, я сказал «дом», а не «особняк». Я ведь не поленился взглянуть на него собственными глазами и понял, что не так уж он велик. Однако, возвращаясь к родителям: одна сеньора, чьего имени упоминать не стану, рассказала мне, что их ссоры начались, когда Сирения получила анонимное письмо с сообщением, что у Игнасио есть любовница. Чтобы развеять сомнения, она велела Минге следить за мужем и таким образом убедилась, что он ей в самом деле изменяет.
Казалось бы, что такого? Ну, сходит мужчина налево время от времени — ни одна жена не станет из-за этого слишком переживать. Но Сирения навела справки и узнала, что у мужа не просто интрижка: он поселил любовницу в отдельном доме в квартале Версаль и даже служанку ей нанял.
В те времена женщины имели привычку к терпению и в таких случаях страдали молча ради будущего детей, святости брака, семейной чести и тому подобной белиберды. Если бы любовница оказалась белой, может, Сирения и проглотила бы горькую пилюлю и покорно ждала, пока у Игнасио не перестанет свербеть в одном месте. Оступись он с китаянкой — и то поняла бы и простила: тогда ходили слухи, будто у уроженок Поднебесной щелка на пипке располагается не вертикально, как положено, а горизонтально, а перед такой диковинкой разве устоит мужчина? Но, узнав, какого цвета ее соперница, Сирения взбесилась. Донья Лола и все ее дети были отъявленные расисты, просто филиал ку-клукс-клана в Матансасе, и Сирении, вероятно, нелегко было принять новость, что ее муженек, как и свекор, любит чего почернее. Возлюбленной Игнасио оказалась темная мулатка с буйными космами и грубыми чертами лица, но с божественной фигурой. Звали ее Каталина Сьенфуэгос, и она веревки вила из доктора Сенды.
