Дело в том, что, когда Чикита повзрослела, Сирения упорно видела в ней маленького ребенка и хотела сама решать, какие дочери носить платья и прически, какие читать книги и о чем разговаривать с кузинами. Если она заставала Чикиту за срезанием роз или взбиванием белков для безе, то отбирала у нее ножницы и вилку, ворча: «Отдай, куда тебе!» Но больше всего Чикиту выводили из себя постоянные присказки: «Что бы ты без меня делала!», «Благодари Бога, что твоя мать в лепешку ради тебя разбивается!» и «Даже думать не хочу, что с тобой будет, когда меня не станет». У Чикиты лопалось терпение, она перечила матери, и они страшно ругались.
— И помочь тут могла только моя бабка Минга, царствие небесное, потому как дон Игнасио боялся встревать в их перебранки, — добавила Рустика.
По мере того как дети росли, дом Сенда все больше походил на арену для боя быков.
— Нет, любить они друг друга любили, — поясняла Рустика. — Просто были очень разные. Начинали дуться из-за всякой мелочи и не разговаривали неделями. Только в одном деле все выступали заодно: как бы отравить жизнь Сехисмундо. Уж не знаю, почему им так нравилось измываться над беднягой и всяко его высмеивать. Они пеняли на его робость, прятали партитуры, а однажды ради смеха сказали, что Сирения собирается продать фортепиано. — Рустика вздохнула и задумчиво продолжала: — Несчастный Мундо! Сейчас-то мне его жалко, а тогда я сама была не прочь подначить его. Хорошим человеком быть не просто, а вот по-свински себя вести ничего не стоит.
На этом ее красноречие иссякло. Я старался разговорить ее снова и, главное, выяснить, видела ли она своими глазами сияние талисмана великого князя Алексея лунной ночью в патио, или Чикита все выдумала, но тщетно. У нас с Рустикой всегда были напряженные отношения. Она говорила, когда и о чем хотела, но очень редко шла навстречу моему любопытству. Иногда признавалась мне в каких-то тайнах, которые хранила годами, обмусоливая внутри себя, не имея возможности ни с кем поделиться. Но чаще обращалась со мной холодно, как с незваным гостем, точнее, как с тараканом, заведшимся у них в бунгало. Что-то я опять разболтался о постороннем. Тебе ведь надо было знать, про что была четвертая глава, а с ней мы уже вроде как давно покончили.
Четвертой покинула дом Минга, и ушла она весьма скромно, никого не побеспокоив и не попрощавшись. Однажды на рассвете Рустика обнаружила ее на койке окоченевшей, но с завидно благостным выражением лица.
Много лет назад, когда Игнасио Сенда объявил слугам, что рабство отменили и отныне они вольны распоряжаться своей жизнью, Минга на коленях умолила его не выгонять их с внучкой из дома[11]. «Я и жить не умею без приказов, ваша милость», — хмуро говорила она. С самого детства она так привыкла подчиняться и стольких хозяев перевидала, что мысль о свободной жизни приводила ее в ужас. Воля никак не отразилась на них с Рустикой — разве что они стали получать скромную еженедельную плату. На сбережения Минга купила место на кладбище, не желая, чтобы ее кости отправились в общую могильную яму с другими покойниками невесть какого пошиба.
В благодарность за годы верной службы Игнасио оплатил ей изящный саван и похороны по первому разряду. Чикита рыдала по Минге куда сильнее, чем по родной бабке, и всю ночь свершала бдение у освещенного четырьмя свечкам гроба вместе с Рустикой, у которой из остекленевших глаз не пролилось ни слезинки. Они вспоминали нагоняи Минги, ее странности и как сговаривались между собой в детстве, чтобы подразнить старуху.
Под утро их одолела усталость, и они задремали в креслах. Но внезапно их разбудил собачий вой.
— Капитан? — с сомнением пробормотала Чикита, вспоминая историю, рассказанную Мингой в Ла-Маруке.
Рустика легонько кивнула и, выказывая хладнокровие, какого Чикита за ней не знала, поднялась и отворила окно. Под продолжающийся вой она взяла лилипутку на руки, чтобы та тоже смогла выглянуть за оконную решетку. В предрассветной дымке они вроде бы увидели, как из ничего возникает большой пес с блестящей белой шерстью. Видение несколько мгновений смотрело на них как бы вопросительно, потом вскинуло голову и вновь завыло, на сей раз печально, словно завело погребальную песнь. Потом развернулось и медленно двинулось в темноту, тая в воздухе.
— Он что, опять хотел забрать ее в ад? — вымолвила Чикита, дрожа от страха.
— Да, — уверенно сказала Рустика. — Но, надеюсь, Господь не допустит этого. — И обе перекрестились.
