Чагатай ощущал странную гордость, словно он сам был неким образом к этим творениям причастен. Бесхитростная радость сына доставляла ему удовольствие.
— Но для чего ты хотел, чтобы я их увидел? — спросил Байдур. — Я благодарен тебе. Они несравненны, но… зачем ты мне их показываешь?
Чагатай, собираясь с мыслями, погладил мягкие ноздри своей кобылицы.
— Потому что мой отец не верил в то, что будущее можно
— Я понимаю, — тихо вымолвил сын.
Чагатай кивнул.
— Сегодня мы выкурим наружу злодеев и разбойников, что обитают в этих пещерах. Я мог бы разбить эти скалы метательными орудиями. Через месяцы и годы я одним своим повелением измельчил бы осколки в мусор, но я решил не делать этого как раз из-за этих статуй. Они напоминают мне: то, что мы делаем, может нас пережить.
Пока садилось солнце, отец с сыном стояли и смотрели, как по лицам гигантских каменных изваяний проходят подвижные тени. За спиной в отдалении покрикивали и посвистывали тысячники и сотники, распоряжаясь возведением ханского хошлона. Разжигались для приготовления вечерней трапезы костры. Жителям пещер отводилась на ожидание ночь. Кто-то из них наверняка попытается в темноте сбежать, но у Чагатая с той стороны уже караулят в засаде воины в чутком ожидании любого, кто на это осмелится.
Когда садились есть, Чагатай молча смотрел, как Байдур скрещивает ноги, берет в правую руку чашку с соленым чаем, а левую машинально кладет на сгиб локтя. Прекрасный юный воин, как раз входит в пору своего расцвета.
Чагатай принял из рук баурчи[40] чай и блюдо с пресными лепешками и ломтями ароматной, щедро сдобренной специями и травами баранины.
— Надеюсь, сын, теперь ты понимаешь, отчего я должен тебя отослать, — проговорил он.
Байдур перестал жевать и поднял глаза.
— Это красивая земля. Зрелая, богатая. Скачи хоть весь день, не объедешь. Но это не то место, где народ и держава могут созидать свою историю. Здесь нет борьбы — так, кое-где конокрады да мелкое отребье, что смеет временами поднимать голову. А будущее, Байдур, ждет нас в походе на запад. И ты должен в него влиться.
Сын не ответил; в сумраке взгляд его темных глаз был непроницаем. Чагатай кивнул, довольный тем, что он не расходует понапрасну слов. Из-под полы дэли отец вынул свернутый свиток.
— Моему брату, хану, я направил письмо с просьбой, чтобы ты присоединился к Субэдэю. Хан свое соизволение дал. Так что возьмешь мой первый тумен как свой собственный, поедешь и научишься от Субэдэя всему, что осилишь. Мы с ним на одной стороне воевали не всегда, но лучшего учителя на свете просто нет. В свое время, через годы, само то, что ты знал орлока, будет стоить в глазах людей многого.
Байдур, склонив голову, кое-как дожевал и сглотнул кусок. До еды ли тут. Ведь это было его самое большое, самое сокровенное желание… И как только отец догадался? Здесь в отцовых владениях он держался лишь из послушания и верности; сердце же его пребывало в великом походе, во многих тысячах гадзаров к северу и западу. От благодарности у юноши защипало в носу и горле.
— Отец, — сипло выдавил он. — Для меня это большая… огромная честь.
Чагатай с хохотком взъерошил ему волосы.
— Так что скачи быстро, сынок. Субэдэй, насколько я его знаю, на месте долго не стоит и ждать никого не будет.
— Я, честно говоря, думал, что ты пошлешь меня в Каракорум, — признался Байдур.
Отец с неожиданной горечью покачал головой:
— Там будущего нет, уж поверь мне. Это стоячее болото, где нет ни движения, ни жизни. Нет, сын. Будущность лежит на западе.
Ветер выл и колдовски шептал на все голоса, как живой; кусал и впивался в легкие при каждом вдохе. Летела одичалая поземка, но тропу было все-таки видно. Субэдэй со своим воинством вел лошадей прямо по замерзшей Москве-реке. Лед был подобен кости, такой же мертвый и мутно-белый в густо-синем сумраке. Сам город лежал как на ладони, на темном фоне проглядывали маковки его соборов и церквей. В сумраке через деревянные ставни в стенах сочился желтоватый свет: тысячи свеч восславляли рождение Христа. Город был в основном заперт — можно сказать, замурован — на зиму: старым и немощным в такие морозы вне жилищ делать нечего.
