— Знаешь кого-нибудь из них, кто владеет римской грамотой? — спросил Зевта.
Эйрих же приблизился к рабам, после чего взял ветку с земли и начал рисовать там символы уйгурского письма, виденные им наиболее часто. Знать уйгурское письмо никто из них не мог, поэтому Эйрих надеялся лишь на то, что кто-то из рабов осмелится написать на снегу что-то своё.
— Я вообще не понимаю, на каком языке они говорят, — признался Ниман. — Возьми самых крепких и дело с концом. Понимать они могут только тумаки и оплеухи — как собаки.
Проблема казалась неразрешимой…
К Эйриху подошёл один из рабов. Он был худым, слабым, но глаза у него были умными. Черноволосый, кареглазый, на вид, примерно, зим восемнадцать-двадцать. Одет в обмотки из частей чужой одежды — вероятно, снимал вещи трупов, чтобы хоть как-то согреться в дороге.
Раб присел на корточки, взял короткую ветку и начал что-то писать. Эйрих сразу понял, что он не рисует, а именно пишет — больно складно и непринуждённо появлялись символы.
— Вот этот, отец, — разогнулся Эйрих.
— Хилый он… — неодобрительно покачал головой Зевта. — Думаешь, он сможет пахать землю?
— Если надо будет, я буду помогать, — сказал Эйрих. — Он точно владеет грамотой, а значит, может научить нас говорить как римляне.
— Ох, странный у тебя сын… — произнёс Ниман.
— Странный, но зато умный, — усмехнулся Зевта. — Мы берём этого. А вторым мне нужен кто-то покрепче…
— Лук, — указал Эйрих на свой детский лук.
— Arcus, — без запинки произнёс Виссарион.
Эйриху удалось установить, что новоиспечённого раба зовут Виссарионом, он грек по происхождению. О месте рождения и причинах появления в Паннонии говорить рано, потому что он совершенно не владеет готским языком и не понимает ничего даже в бытовых вещах.
Виссариону, вероятно, не привыкать к рабству, потому что он быстро принял правила и делал всё, что ему скажут. В отличие от второго раба.
Татий — этот римлянин, высокий и крепкий, видно, что всю жизнь хорошо питался. Он явно не ожидал, что попадёт в рабство, поэтому уже пытался сбежать несколько раз. Это проблема, но не Эйриха, а родителей. Проще продать такого или прирезать, чем рисковать потерей лица или жизни.
— Стрела, — поднял Эйрих очередной предмет.
— Sagitta, — ответил Виссарион без раздумий.
Вот так, потихоньку, Эйрих выучит, хотя бы, самые важные римские слова, а затем перейдёт к освоению писанины. А писанина обещала быть сложной для освоения…
— Перо, — указал Эйрих на предмет.
— Pluma, — ответил Виссарион.
По плану занятий, Эйрих ещё пару часов будет запоминать новые слова, а также спрашивать усвоение готских слов с Виссариона, затем будут занятия с Эрелиевой, Видимиром и Валамиром, а потом упражнения с луком и деревянным шестом, играющим роль копья.
Вопреки ранним своим опасениям, Эйрих не нашёл времени скучать без государственных дел, и здесь было, чем заняться…
Фульгинс — новая жена Зевты, а также Афанарик, сын Мурула, и Мунто, дочь Мурула, первоначально жили в собственном доме. Затем Зевта нанял пару простых воинов и разобрал дом Мурула, после чего был разбит шатёр и разобран дом Зевты.
Началось это весной, как только сошли снега и потеплело. Их свистящая халупа, конечно, заслужила свою участь, как считал Эйрих, но ему не нравилось участвовать в строительстве нового дома из составных частей дома Мурула. Гораздо проще было бы построить новый дом с нуля, но это был не выход — Эйрих это понимал.
Не выход это потому, что все чувствовали, что в этих землях они не навсегда. Зачем строить основательный дом, если потом придётся его бросить? А бросить придётся, потому что гунны, может, затихли, но это точно не конец их походов… И настанет день, когда придётся бросать свои дома и уходить дальше на юг, в поисках большей безопасности и нового счастья.
Поэтому они, почти месяц, страдали на изнуряющей стройке, прерываемой попытками Татия сбежать. Римлянина, обычно, выслеживал Эйрих, что было несложно, так как раб был прирождённым горожанином и не умел прятать следы. Что-то нужно было делать с этой его волей к свободе, но Эйриху было не до того.
Месяц мучений — у них появился «новый» дом, вдвое превосходящий «старый» полезной площадью. Места вокруг очага стало больше, но людей слишком много, чтобы все уместились в тёплом пространстве.
— Господин, — обратился к Эйриху греческий раб на готском. — Просить хочу.
Раб молол зерно на зернотёрке, а Эйрих лежал на старой шкуре и бездействовал.
— Спрашивай, — разрешил ему Эйрих на римском языке.
— Могу я сделать очаг? — спросил Виссарион.
