– С шоколадной глазурью и фисташками, – соглашаюсь, принимая жест.
Сжимаю его руку, отмечая про себя, что жар, исходящий от мужчины, намного сильнее привычного.
– С шоколадной глазурью и фисташками, – повторяет за мной Маркус. – Это для всех или лично для тебя? – уточняет с лёгким лукавым прищуром.
– Люблю с шоколадной глазурью и фисташками, – признаю вынужденно.
– С учётом того, что в файле на Зои Риверс такой информации не было, буду считать это настоящим откровением, – нагло поддевает брюнет, толкая стеклянную дверь магазинчика, пропуская меня вперёд.
Одариваю его с головы до ног снисходительным взглядом, едва сдерживая улыбку.
– Можешь добавить эту информацию в новый файл на меня, сразу после пункта об умении обращаться с огнестрельным и склонностью к вскрытию чужих сейфов, – киваю напоказ серьёзно.
– А ты – опасная женщина, цветочек, – с фальшивой тоской протягивает англичанин.
– Вряд ли опаснее того, кто предварительно собирает файлы на тех, с кем спит время от времени, – «возвращаю любезность».
Маркус едва заметно ухмыляется, но никак не комментирует мои слова, концентрируя внимание на длинных продуктовых рядах.
– Интересно, сколько всего детей в том доме? – размышляю вслух, как только мы оказываемся около внушительной витрины-холодильника.
Могу поклясться, кое-кто рядом знает точный ответ.
– Пятьдесят семь, – оправдывает мои ожидания Грин.
Вот только дальше всё идёт совсем не так, как я на то рассчитываю. Чужая ладонь, удерживающая мою, сжимается крепче, а после мужчина отпускает меня. Вновь прикрывает глаза, пошатнувшись. Но на этот раз приступ слабости длится дольше предыдущего. Медиамагнату приходится опереться обеими руками о край витрины, чтобы устоять на ногах.
– Ты в порядке? – задаю самый тупой вопрос из всех возможных.
Ответа я не получаю.
– Маркус, – касаюсь его плеча осторожно.
Память услужливо подсовывает тот момент, когда мужчина рухнул к моим ногам, там, на ипподроме, а нехорошее предчувствие никак не отпускает.
– Маркус, ты в порядке? – повторяю, не скрывая нервозности в голосе.
Вот что бывает, когда настолько самоуверенный и упрямый!
Не стоило ему покидать больничную палату медицинского центра раньше времени.
– Спроси меня ещё раз, и я решу, что ты правда обо мне беспокоишься, – глухо отзывается Грин, наконец, открывая глаза.
Ультрамариновый взор слегка затуманен, но смотрит на меня с насмешкой.
Вот же… Вредный!
– Я, может, и лживая дрянь, но не настолько бесчувственная, – отмечаю укоризненно, перемещая руку с мужского плеча к локтю. – Тем более, что тот яд в кофе предназначался мне, а не тебе. Ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой, – продолжаю в напускном недовольстве. – Так что это не беспокойство, а всего лишь приступ моего эгоизма… Маркус, нам стоит вернуться в поместье. Съездить к детям можно и в другой раз, – заканчиваю хмуро.
И зачем я его уговариваю вообще?
Тем более что всё это совершенно бесполезно.
– Я в порядке, – отмахивается брюнет.
На его лице всего за одно мгновение и следа от былой слабости не остаётся. Только каменная маска полнейшей беспристрастности.
– Ладно, – сдаюсь, за неимением большего.
Временно… До тех пор, пока коробка с холодной сладостью для детей не оказывается внутри машины. А вот потом…
– За руль ты не сядешь. Я поведу, – проговариваю решительно, отбирая у мужчины брелок с ключом от автомобиля.
Судя по тому, что последнее удаётся с лёгкостью, подобного Маркус точно не ожидал. Вот и искреннее изумление в ультрамариновом взоре подтверждает оное.
– Ты что, приказываешь мне? – мрачно интересуется Грин, по всей видимости, совершенно не разделяя моего мнения, и с шумом захлопывает багажник
К моему облегчению, располагаться на водительском месте он не спешит. Просто стоит и сканирует пристальным взглядом, скрестив руки на груди.
– Нет, – цепляю самую невинную улыбочку, на которую только способна, и самым наглым образом подталкиваю его к дверце с пассажирской стороны.
В конце, концов, сам же сказал: я маленькая лживая дрянь. Так что мне по статусу положено постоянно врать…
