– Скажите мне, что вы видите и чего не видите.
Хотя над мозаикой, несомненно, потрудился художник, это была самая обычная карта, разве что Семь Песков располагались почти в середине, чуть-чуть сдвинувшись на северо-запад, и белая башня, изображавшая Академию, оказалась точно в центре. Но что плохого в том, чтобы в собственном здании Академия оказалась центральной точкой на карте? Даже если это слегка претенциозно. Догадываясь, что увидеть я должен был что-то другое, я продолжал всматриваться, пока не заметил, чего там не было. Все крупные страны были отмечены: и Дароменская империя, и теократия Берабеска, и Оазисы джен-теп, но располагавшиеся между ними Семь Песков были не подписаны.
– Каждая территория – суверенное государство, – сказал Берен, – со своей культурой, своим правительством. Все, кроме нашей. Даже наши соседи держат Семь Песков за безлюдную пустыню, которую они могут грабить, как им вздумается. Они считают нас просто частью приграничья, – он вошел в широко открытые двери и поманил меня. – Даже в моей собственной Академии я не могу написать название своей страны на карте из страха, что это вызовет дипломатический скандал.
Сенейра говорила мне что-то подобное, когда мы только приехали в Телейдос.
– Так как вы можете это изменить?
– Я не могу, – ответил он. Мимо нас прошла группа студентов, и каждый кивал ему, почтительно приветствуя ректора Академии. Берен поймал мой взгляд и улыбнулся. – А они могут.
Мы вышли на улицу; он обернулся и снова посмотрел на главную башню, его лицо выражало восхищение, словно он видел ее впервые в жизни.
– Самые могущественные семьи на континенте отправляют сюда своих детей, Келлен. Даром, Берабеск, Гитабрия, даже несколько джен-теп… может, богачи и смотрят на мою страну сверху вниз, но они не смотрят сверху вниз на мою Академию!
Я не мог и мечтать, чтобы великие дома и кланы учили здесь своих детей, но я начал понимать, чего хотел добиться Берен.
– И пока они здесь, они не только общаются друг с другом, они знакомятся с жизнью Семи Песков.
Берен усмехнулся и похлопал меня по плечу.
– Точно. Они узнают, что наши дети – не какие-то немытые деревенские увальни, про которых им рассказывали, а личности, такие же как и они, – которые также могут иметь выдающиеся интеллектуальные способности и лидерские качества.
Внезапно мне стали понятны манеры Сенейры, ее остроумие – и даже то, что она могла быть такой же резкой и уверенной в себе, как любая аристократка.
– Дипломатия, – сказал я.
Он кивнул.
– Дипломатия. Такая дипломатия, которая может подарить будущее моему народу, но только если… – его улыбка и непринужденность вдруг пропали, проявив печаль и отчаяние. – Пожалуйста, Келлен, найдите того, кто пытается убить мою семью.
Берен умолял меня навестить Тайна вместе с ним, настаивая, что в извивающихся линиях вокруг его глаза может быть скрыт какой-то знак, который мы упустили, а он мог бы помочь нам больше узнать о болезни или, по крайней мере, найти способ облегчить ее симптомы. Едва войдя в палату Тайна в лечебнице Академии, я увидел, что линий Черной Тени стало больше по сравнению с прошлым днем, и они еще четче выделялись на бледной коже мальчика. Лоб у Тайна был горячий, но, по крайней мере, мальчик был в сознании.
– Здравствуйте, – прошептал он тихонько и смущенно оглянулся. Кому приятно знакомиться с людьми, когда на тебе одни трусы и ты плаваешь в собственном поту. Берен забеспокоился, что не хватает полотенец, и ушел их искать, а малыш еще больше смутился.
– Я Келлен, – сказал я. – Мы встречались вчера, но ты, наверное, не помнишь. Белкокот – мой домашний питомец, – эти слова доставили мне большое наслаждение, и я даже повторил: – Рейчис – мой домашний белкокот.
– А он здесь? – спросил Тайн.
– Нет, но я приведу его завтра.
Я достал из заплечного мешка тряпичную лошадку, которую мне дала Сенейра. Когда я протянул игрушку Тайну, он взял ее обеими руками и кивнул очень серьезно, словно мы только что заключили сделку, а лошадка была задатком за белкокота.
– Как ты сегодня себя чувствуешь? – спросил я.
Мальчик пожал плечами.
– Мне все время жарко, и я много потею.
Я показал на линии вокруг его глаза:
– Болят?
– Иногда. А еще они извиваются и жгутся.
«О предки! Бедный малыш!» – подумал я.
– А когда болит глаз, ты… ты видишь что-нибудь странное?
Он покачал головой.
– Может, слышишь что-то необычное?
Он снова покачал головой, приподнялся на локтях и прошептал:
– Иногда они слушают.
– Что слушают? Тебя?
– Нет, – он осмотрелся, убедился, что в палате больше никого нет, и сказал: – По-моему, они подслушивают через меня.
– Сейчас тоже?
Он снова покачал головой и потрогал глаз пальцем.
– Только когда жжется. – Его нижняя губа задрожала, и он спросил: – Ты можешь сделать так, чтобы это закончилось? Мне не нравится, когда они подслушивают.
