Они расстались восемь лет назад, и Айрис не думала, что когда-нибудь встретятся снова. И уж подавно она не хотела этой встречи — ведь Филипп Бартон предал ее. Но кто-то несоизмеримо более могущественный решил за них, что это должно произойти. Встреча когда-то любящих друг друга людей, ставших врагами, — что может быть неприятнее? Сумеют ли они сокрушить стену вражды, недоверия и непонимания, понять чувства друг друга и вернуть свое счастье?
Их было двое в доме в тот закатный час — молодая мать и маленькая девочка лет семи.
В красивом интерьере нарядной комнаты приютились друг подле друга два любящих существа. И так мирно их сообщество, так хороши они, что сцена семейной идиллии просится на полотно. Удивительно живописны эти модели. Они похожи одна на другую лишь тем, что обе прекрасны: одна — торжествующей, уже сбывшейся красотой, другая — обещанием прелестной женственности.
Мать стройная, классически сложенная — при взгляде на нее невольно приходило сравнение с языческой богиней. Что придавало ее лицу это особое спокойное очарование? Щеки лишены явного румянца, и, тем не менее, ощущается их тепло. Каштановые с золотым отливом волосы, мягкое свечение зеленых глаз. Губы не то чтобы улыбаются, но будто хранят постоянный намек на улыбку — мягкие, нежные, чувственные, с чуть углубленными приподнятыми закраинами. Девочка, если и замерла, то явно ненадолго. Спокойствие не было и, возможно, никогда не станет ее добродетелью. Даже при внешней умиротворенности ее позы веселые, ярко-голубые глаза под шапкой черных кудряшек скрывали озорство. У старшей свидетельством расположения — приглушенный свет улыбки, у младшей — заразительный смех. Каким же сильным должно быть генное вмешательство отца, чтобы так резко развести красоту одной и очарование другой!
Удивительно хорошие минуты выдались им. Дочь неосознанно ощущает редкое блаженство покоя. Мать всем существом упивается покоем, который не часто дарила ей жизнь. Пусть бы и длилось невидное чужому глазу счастье. Да разве уговоришь его задержаться?
Расслабленная поза, улыбка нашла место в каждой черточке лица, мимика желает остаться в своей приятной сохранности, руки ленятся сделать лишний жест, мозг не ждет никаких откровений…
Ах, как хорошо! Как тихо… В таком благолепии невзначай вырвавшееся слово может прозвучать громом. Ну и не надо слов. Так хочется длить ощущение любви, понимания, тепла, покоя…
Однако логика жизни препятствует статике поз и настроений. Угроза умиротворению уже зреет в черноволосой головке. Вопрос, готовый сорваться с губ, пока не сформулирован до конца, но вот-вот родится. Что взять с ребенка? Не сегодня и не завтра научится девочка, если вообще научится когда-нибудь, ценить подобные минуты безмолвного согласия, созвучия дыханий.
— Мама, а почему у меня два папы?
Вопрос прозвучал. Гром грянул. И все! Нет величественного покоя — ни телу, ни глазам, ни лицу, ни душе. Старшая будто стерла то, что секунду назад виделось долгим спокойным очарованием на той самой не написанной художником картине.
— Ох, девочка, о чем ты? — Слова вплелись в судорожный вздох.
Маленькая не поняла всей разрушительной силы своего любопытства, но почувствовала болезненный срыв в настроении матери.
— Мамочка, ты только не волнуйся. Расскажи мне про моих пап. Я же все пойму. Я уже взрослая…
Взрослая! Вы сейчас так рано становитесь взрослыми… И все-то вы знаете. И всех безоглядно судите. Мать взглянула на юного голубоглазого прокурора и пришла к выводу: еще не настало время объяснять ей свою жизнь, свои грехи, ошибки, беды, промахи. Свое счастье.
— У каждого, малышка, есть только один папа. А если ты кого-то другого хочешь назвать прекрасным словом «папа», значит, он очень хороший человек. Хороший, как папа…
— Но дети-то не от двух пап бывают? И у меня — один? Который из них?
— А кого ты так называешь?
— Мамочка, не запутывай меня, пожалуйста! Ну, вот я никак не пойму…
— Вот видишь — не понимаешь, а твердишь, что взрослая.
— А ты понимаешь?
— Но я же, согласись, взрослая.
— Вы, взрослые, только все запутываете!
Вот тут, девочка, ты права на все сто процентов. Уж что умеем — то умеем. Себя, других… Жизнь, и ту запутываем. А заодно и тебя, малышка.
— Знаешь что, — обратилась к маленькой старшая, — мы сейчас пойдем в твою спальню. Мама ляжет рядом с тобой и расскажет тебе историю. Грустную-прегрустную. Она про несчастную девочку, у которой не было ни одного папы.
— Совсем-совсем?
— Совсем-совсем…
— И как же она?
— Расскажу, но сейчас — марш в ванную! Встреча в условленном месте!
Ну, слава богу! Пока миновало! Мысль дочери ушла в сторону от опасной дороги. Есть передышка. А там сообразим, как запутать ребенка пуще прежнего. Впрочем, может быть, настала пора — распутывать?..
Вдоль главной торговой улицы городка, не сливаясь с толпой, шла молодая женщина. Прекрасная фигура, прелестное лицо, которому особую живописность придавали каштаново-золотистые волосы. Ну, кто бы мог сказать, глядя на нее, что не по силам ей тяжесть житейских проблем? Впрочем, пока она под ними не согнулась. Пока она просто убегает от них. И помогает в этом предрождественская суета, царящая на улице.
