Настоящая интрига. Он знал, что говорит, это было похоже по заговорщической улыбке, хотя… может, она показалось такой только мне?
– Хочешь плова? Мне отец до самой смерти делал, и казан есть.
– Вы ещё и готовите?
– А голубцы тебе ни о чем не сказали?
– Немного… я просто была голодной.
– Ты не в первый раз у меня питаешься.
Он сказал питаешься. Не иначе. Так и сказал.
– Это обидно.
С одной стороны, в квартиру мне возвращаться не очень хотелось, там все ещё были мои друзья, они меня ждали.
– Так что, поедешь?
А с другой, он казался мне очень подозрительным. Я внимательно относилась к каждому человеку, что имел в моей жизни хоть малейшее значение, обращала внимание на любые его минусы и плюсы, а этот был без пяти минут идеален. Он был тем, кого искали все Эвансы, мне было страшно думать об этом до окончания работы над проектом, но, видимо, его придётся убить. Упускать такую возможность нельзя, да и вкус души уже не так важен, увядание ведь никто не отменял.
– Поеду.
Чего мне волноваться, вампир-то тут я.
Дом Гаврилова был чуть ли не самым лучшим местом для съедения души, где ещё мне будет подпевать виолончель и читать рифмы Рембо, а в загородной глуши только птицы щебечут, вряд ли синицы смогут дать показания.
В машине играл привычный Мумий Тролль, одна из самых популярных песен.
– Вы фанат?
– Нет, тяжело ездить одному на работу.
– Было с кем?
– Когда-то, это было очень давно, когда я ещё не думал, что стану врачем.
– Разве врачами не рождаются? – насмехнулась я.
Он посмеялся так, что лучше бы я молчала, поэтому всю оставшуюся дорогу я угрюмо смотрела в окно.
– Мне сегодня предложили барана, – так, будто бы мы вели все это время оживлённую беседу, заявил он, уже подъезжая к дому.
– А овцы Вам мало?
Он цокнул языком.
– А будет баран, свежий, травяного откорма. И много людей.
– Я не социофоб.
– Ну, я тебя ещё не приглашал, но раз уж ты сама себя пригласила, – он вышел из машины, чувствовалось, что температура понижается, скулы замёрзли сразу же, а я моментально становлюсь красной на морозе, – будет много моих друзей. Я настаиваю, чтобы ты была сегодня с ними, потому что шанс пообщаться с такими людьми ни в каждой жизни даётся.
– Да я вроде не против, – я искренне была заинтересована, ведь если друзья окажутся стоящими, такими же, как Гаврилов, можно будет избавиться от свидетелей!
Он дал мне мой пакет с продуктами, и я зашла в дом. Внутри было прохладно, нужно было дотопить.
– Меня только волнует твой внешний вид. Если Агата соизволит найти для тебя что-то приемлемое, то тебе очень сильно повезёт. Носить вещи после неё – дар для многих.
– А кто такая Агата? – вываливая из пакета сырки, спросила я.
– Жена бывшего владельца этого дома. Она абсолютно русская, но родители вроде бы из Англии. Ничего, она вполне достойная женщина, она тебе понравится.
– А я-то ей понравлюсь?
– Понравишься, ей почти все нравятся.
– А кто она по профессии? Не говорите только, что бизнес вумен.
– Нет, не в коем случае. Она реставратор.
Я многозначительно качнула головой.
– Раньше работала в кафедре биолого-химических наук.
– И что она реставрирует?
– Книги, картины, бывает, все, что из музеев и галерей отдают, с тем и работает.
– Мне теперь не понятно, почему носить после неё вещи – привилегия.
– Потому что она очень модная и стильная женщина, со студентами она не так часто работала, больше по научной части, в свободное время занималась модой, что случалось не часто, но у неё получалось. Английские корни дают о себе знать.
Я пожала плечами.
Весь день с кухни доносились ароматные запахи, витали по дому и так и тянули за собой в тёплый зал. Тянула виолончель, струнные инструменты всегда вызывали у меня особую любовь: они были проявлениями настоящего идеала, всегда правильно сформированы, сконструированы так, что даже самые отвратительные мелодии покажутся приятным звучанием. Своим элегантным строением они говорили о быстроте мелодии, о лёгкости песен, что могли исполнять годами. В детстве меня пытались научить играть на скрипке, в смысле, меня научили, но этот навык не особо понадобился мне в работе.
Ступеньки лестницы были на удивление тёплыми. Я была хорошо одета, так как в доме было холодно, но все равно замерзала. Казалось бы, я никогда не знала тепла, лишь уют и комфорт, но жизнь заставила меня полюбить тепло. Меня к нему тянуло. Гаврилов меня не трогал. Он только дал мне старый колючий свитер, на удивление, в хорошем состоянии, и занимался своими делами. Во всем доме было тихо. Часы звучно тикали налог аркой, отделяющей кухню от зала, в котором обычно ели. Ещё одна вещь, которая мне безумно нравилась – часы. Я обожала карманные, маленькие, пусть даже уже и не выверенные старыми мастерами, но все равно, точные. Мне нравились часы с маятником, как когда-то висевшие в комнате над дверью, но, почему-то, никогда не нравились с кукушкой.
– Чего ты там? Иди сюда.
Я встала и пошла на кухню.
– Почитай чего-нибудь, – кинул Гаврилов, пока заканчивал с пловом.
