Уперевшись пятками в холодный, гранитный пол перрона и разложив бесформенную серую массу тряпья, я вдруг понял, что неприятное ощущение чужого взгляда исчезло. На его место пришло чувство чего-то нового и заветного, до остроты щекочущего нос. Такое обычно бывает перед осознанием собственной победы. Господи, Боже, я ведь действительно не верил, что дойду. Мне и сейчас не до конца верится, я не испытываю того восторга, которого должен, которого мог бы… Наверное, это потому что дело ещё далеко от завершения. Моя личная война и не думает заканчиваться. Рыцарь успешно преодолел все преграды на пути к дракону: разогнал разбойников, переправился через горную реку, справился с несварением желудка. Лишь для того, чтобы понять, что настоящая схватка только-только начинается. Чешуйчатая тварь будет бить хвостом и жечь огнём, а у него, у храброго воина, есть в распоряжении лишь щит и меч. Всего лишь пару десятков сантиметров стали, разделяющие его и ласковое касание смерти. Но ведь не всегда получается так, как задумывалось? Ведь успела же Василиса Премудрая поменять бочонки с живой и мёртвой водой местами? Ведь трещал же когда-то лёд под тяжёлыми, вооружёнными до зубов и закованными в латы рыцарями? Почему бы тому же льду не треснуть сейчас, прямо под ногами потомков тех самых крестоносцев: эсэсовских майоров и оберфюреров?
Безусловно, сейчас кажется, будто дракона не победить. И он действительно окажется непобеждённым и безнаказанным, если не сделать первого, самого важного замаха мечом.
Я протянул руку, ещё помнящую прикосновение влажного крысиного носа, и ухватил портянки, лежащие чуть в стороне. Всё такие же мокрые. Впрочем, чего я ожидал?
Проделавшего долгий путь, от первой полоски крови, что обагрит сухое ристалище, бородатого рыцаря отделяли всего лишь какие-то полчаса ходьбы. Ну, и насквозь мокрые сапоги, конечно.
И через те самые полчаса я начинал уже тихо, но всё равно в голос материться. То, что раньше мне казалось «всего лишь», медленно перетекло в «целых». Ближе к Лубянке вода поднялась аж до пояса, из-за чего мне пришлось закинуть котомку на плечо, чтобы не промочить её содержимое, и тихо звереть от боли, которой отдавала мне в левую ладонь горячая свеча. Переложить её я не мог, так как правая рука была занята тем, что не давала соскользнуть непослушному мешку. Конечно, моё продвижение сильно замедлилось. Пару раз нога соскальзывала с мокрых и склизких шпал, отчего я оказывался по бороду в воде, вытаскивал застрявшую предательницу из импровизированного капкана и с руганью продолжал движение. Тем не менее, мои скромные монатки остались всё в той же сухости, а драгоценные свечи я ни разу не уронил в воду.
К Лубянке я подошёл мокрый и злой.
На месте бывшего управления ОГПУ меня встретила мёртвая и мрачная станция, брат-близнец той, где я отдыхал час назад. Правда, грызунов на ней было больше. Аж две штуки тёмными мохнатыми тенями копошились где-то в углу, старательно роясь носами под крошкой керамической плитки, что кусками отваливалась от стены. На меня они не обратили никакого внимания. Я же, утопив в подземной стоячей речке небольшой огрызок свечи, сунул в прохладную воду обожжённую руку, стараясь слегка унять боль. Зажигать ещё одну я не спешил, их запас не бесконечен и его стоило экономить, а мне, помимо обратной дороги предстояло долгое блуждание по пыльным архивам советской разведки.
Ещё минут десять я провёл в полусидячем положении, оперевшись на стену и вытянув уставшие и разутые ноги. Ботинки промокли до такой степени, что больше их было носить нельзя. Они с достоинством выполнили поставленную задачу, довели меня почти от самого Нижнего Новгорода аж до Москвы. До Киева, правда, их не хватило, но всё равно, ими я оказался доволен. Жаль, что срок жизни их истекает прямо здесь. Оставлю так, крысам на гнёзда.
Грызуны, кстати, так и не обратили на меня внимания.
Закончив отдыхать, я порвал свою запасную рубашку, которую также тащил в котомке, на портянки, обтёр ноги, а затем обмотал их снова, чтобы хоть как-то согреть. Ботинки я бросил, и поэтому теперь вынужден был внимательно смотреть под ноги, чтобы ненароком не наступить на битое стекло или ещё какую-нибудь неприятную гадость. Достав из котомки ещё одну свечу, я мимолётом заглянул вглубь мешка (на его дне болталось ещё штук семь), а затем с одной спички запалил восковой цилиндрик. Мне предстоял долгий день. А может даже и несколько.
Дверь я открыл легко. Это была старая задвижка тёмно-зелёного цвета с огромным открывающим колесом, напоминающим штурвал старинного корабля. Несмотря на время, проведённое с того момента, как это монументальное сооружение приходило в движение (а я сомневаюсь, был ли вообще такой момент), поддалась дверь легко. Чуть-чуть поскрипела, когда я, провернув тот самый штурвал, навалился на неё всем телом, но поддалась. Я оказался на самых нижних уровнях Лубянки.
