Значит, всё это не бред. Не галлюцинация истощённого болью организма, и раскалённый бычок сигареты, с шипением выжигающий мою сетчатку, мне не причудился. Но как тогда быть с призраком мальчика, плывущим по реке времён? Как быть с чёрными птицами, жадно пожиравшими мою плоть? Как быть с грязной и гнилой ладьёй, несущей по бесконечному морю мертвецов? Это тоже сон? Хотя, какой уж тут сон. Уже двадцать лет, как этот кошмар стал реальностью.
Я с усилием приподнялся на кровати, на которой лежал. Грязный, тухлый, вонючий матрас, скрипящие пружины старой койки и пропитавшаяся моим потом жёлтая простыня. Никаких удобств. Впрочем, чего ещё ожидать от тюремной камеры, куда меня определили? Например, грязной дырки санузла, мерзко пахнущей где-то в углу комнаты. Или узкого решётчатого окна на задней стене под самым потолком.
Но никак не открытой настежь тяжёлой металлической двери.
Именно из распахнутого прямоугольного проёма и сочился яркий свет. Готов поспорить, что электрическая лампочка, породившая его, была старой и очень тусклой. Однако наблюдение даже за таким суррогатом солнечного света было для моих больных глаз невыносимым испытанием. Я, едва сдерживая слёзы и прикрываясь рукой, отвернулся. Впрочем, лишь на секунду. Тёмный и низковатый силуэт в тёмном проёме слишком заинтересовал меня, чтобы так легко от него оставить его без внимания.
Силуэт молчал. Одет он был во что-то военное, возможно китель или мундир, с высоко поднятым воротником. Неистово щурясь, я пытался разглядеть его повнимательнее, но ничего путного у меня не получалось. Я достоверно сумел рассмотреть только его фигуру, полноватую и пузатую, столь нехарактерную для обыкновенного обитателя Московии.
Силуэт стоял и молча разглядывал меня, не делая никаких попыток приблизиться или удалиться. Я же, превозмогая жуткую мигрень, вертелся и так, и сяк, стараясь понять, кто же ко мне пожаловал. Спустя пару секунд молчаливого наблюдения за моими потугами, он потянулся за пазуху, достал оттуда что-то прямоугольное и бросил это на пол моей камеры. Раздался глухой шлепок, такой, какой бывает при падении небольшой стопки бумаг на пол.
– Поешь, – полу-приказал, полу-проинформировал меня сухой старческий голос. После чего силуэт развернулся и пошёл прочь.
Его шаги ещё долго разносились эхом по пустынному тюремному коридору. Дверь камеры он так и оставил открытой.
Я же сделал одну, ровно одну попытку дотянуться до бумажного конверта, протянув к нему руку и едва не свалившись с кровати. После этого мой измученный организм решил, что с него хватит, и просто-напросто отключился.
Когда я проснулся через несколько часов, меня стошнило. Не разбирая дороги, я полз на карачках до туалетного очка, оставляя за собой след из кровавой рвоты. Несколько минут меня хорошенько полоскало, организм избавлялся от всех лишних кусков тканей и органов, что мне повредили во время допроса. Всё это время светлый прямоугольник открытой двери тусклой лампочкой бил мне в спину.
Едва только приступ тошноты закончился, я ощутил неимоверное чувство голода. Моё бедное тело, истощённое пытками и желудочными судорогами отчаянно просило восполнения столь необходимой ему энергии. Мне не составило труда отыскать стоящую на полу, прямо рядом с брошенным конвертом, тарелку с холодной сельдью, жесткой краюхой хлеба и алюминиевой кружкой, почти доверху заполненной водой. Я даже не заметил, как всё это проглотил, после чего в бессилии упал на пол, раскинув руки. Неимоверно хотелось курить.
Всё это время я оставался в камере совсем один. Незнакомец, чьё появление заставило меня вынырнуть из холодного мрака небытия, больше не появлялся.
Со всей этой заботой о восстановлении хоть какого-то подобия рабочего состояния, я совсем забыл о конверте, что незнакомец так демонстративно мне передал. Едва поднявшись на колени, я ползком подобрался к тонкой бумажной обложке и трясущимися руками надорвал её край. Мне пришлось с этим немного помучаться, голодный и плохо соображавший мозг не мог догадаться, с какой стороны вскрыть конверт, чтобы не повредить содержимое. В конце концов, мне это удалось. Внутри лежали сложенные пополам листы. Жёлтые. Официальные. С огромными, выцветшими от неумолимого хода времени печатями. Те самые, которые я искал в здании ОГПУ.
Вместе с ними из живодёрски разорванного конверта на пол вывалился небольшой деревянный квадратик, гулко застучав об грязный бетон, устилающий камеру. С небольшой иконки, изображённой на нём, на меня смотрело грустное лицо Богородицы, застывшее в бесконечном, длинной в тысячи лет плаче. Плачем по всем нам: живым, мёртвым и тем, кто ещё даже не родился. Аккуратно подняв икону с пола, я нащупал непослушными и изломанными пальцами надпись, выцарапанную с задней её части. Перевернув иконку, я едва смог её прочитать, сильно при этом щурясь и буквально с боем вырывая у полумрака кривые буквы. Надпись гласила: «Сим победиши». Старое, всем известное выражение. Сомневаться в его истинности не приходилось. Именно под этим знаком, именно с этими бумагами мы победим.
