А тихая Марфа Гендрикова, прикрыв глаза, скрупулёзно восстанавливали в памяти скупые жесты и напряжённые позы княжича. Его хриплые интонации и внимательные взгляды. Словом всё то, что прошло мимо внимания взбалмошной императрицы и опытного царедворца. Восстанавливала и прикидывала, как наблюдения сии использовать можно. С младых ногтей училась она людей распознавать. Дабы разуметь что от кого ожидать стоит. От кого подальше держаться потребно, а на кого и опереться не грех. По всему выходило, что на Темникова опираться можно, надёжная опора выйдет. Вот и прикидывала умненькая кузина императрицы, чем для этого пожертвовать можно, и стоит ли самой под удар подставляться.
***
Сентябрь 1743
— Нет-нет-нет! — трясла головой Лизка, серьёзно раздумывая, стоит ли завыть в голос, али приберечь пока что столь весомый довод.
— Да почему нет-то?! — хлопнул по столешнице, потерявший терпение, Тимофей. — Чем тебе Лукьян не угодил ужо?
— Он ста-а-арый, — проныла на пробу Лизка, — у него дочка токмо на год меня младше. И корявый весь, и на рожу, и на тело. Душной, к тому же, как мимо пройдёт, так мухи от смрада дохнут.
— То потому что без жёнки он бобылём век доживает. Вот ты его и обиходишь и принарядишь, — вступила в разговор молчавшая до се матушка. — И не старый, не ври. Он твоего тятеньки аж лет на десять моложе будет. Зато хозяин справный. У Спиридон Авдеича на хорошем счету. И побожился, что забижать тебя не станет.
— Не-е-т, — пустила всё же в ход последний довод Лизка, — я утоплюся лучше, али из дому сбегу, а не пойду за душного.
— Утопишьси значит, — ласково проговорил Тимоха Синица, поднимаясь из-за стола и направляясь в сени, где наряду с мётлами и граблями хранились ореховые прутья. Штука нужная и зело полезная в деле вразумления нерадивых дев. — Сбегишь, выходит? А и то верно, доченька, сбеги милая, сбеги. А я тебе подсоблю сейчас, дабы бежалось порезвее.
— Тятя! Тятя, Вы чего?! — забеспокоилась Лизка. — Ненадобно так-то. Погодите тятенька, я вот чего покажу. Она метнулась к печке и, пошуровав в щели меж нею и стеной, брякнула на стол тряпичный узелок.
— Сейчас, сейчас, — бормотала девка, лихорадочно развязывая грубую ткань и опасливо поглядывая на отца, замершего на полпути к сеням.
— Вот! — облегчённо выдохнула она и гордо продемонстрировала на раскрытой ладони серебряную полтину. — Это что? — настороженно поинтересовался Тимофей.
— Деньга! — Лизка растерянно хлопнула глазами.
— Курва мать, вижу что не помёт кошачий! Откель, спрашиваю?!
— Так плата то. За живописность мою.
— Охти мне, господи, — взвыла Лизкина матушка, — что ж ты натворила, бестолковая?! Кто ж теперича замуж тебя-то возьмёт!
— А?! — вытаращилась на неё Лизка.
— Цыц, дура! — рявкнул на жену Тимоха. — Одно у тебя на уме, вот это вот самое. Тьху, бабы! А ты мне давай не юродствуй, — это уже дочери, — подробно сказывай: что, как и когда. И главное почему молчала до сих пор.
— А как говорить, ежели вы, батюшка, за кажный малюнок да лозиной по заду.
— Вот не ври, — неожиданно для себя самого смутился Тимоха, — не за кажный. Токма ежели ты вместо дела ерундой занимаешься бесполезной. М-да, — смутился он ещё больше, взглянув на серебряную монету.
— Ты это, давай сказывай как положено, и неча тут это.
— Дык я и сказываю, — затараторила Лизка, — он как увидал, так враз и купил малюнок, даже не торгуясь. Вот думаю теперь, а не продешевила ли.
— То и козе ясно, что продешевила, — угрюмо заметил старший Синица, — коли человек не торгуясь что покупает, так значит выгоду свою ведает. Перепродаст потом в два, а то и три раза против прежнего, он в прибытке, а ты локти грызёшь.
— А кто он-то? — подала голос матушка.
— Да княжич, — деланно-равнодушно отмахнулась Лизка.
— Какой княжич? — враз притихнувши, побледнев, уточнил Тимоха.
— Пф, — фыркнула девка, — что значит какой?! Наш вестимо, Александр Игоревич. Стала бы я какому-то чужому барину свои труды задёшево продавать. А так и уважение проявила, и в накладе не осталась. Всё как вы учили, тятенька.
— Кхе, — Тимофей с гордостью посмотрел на дочь, — то-то же. Слышь, мать, как моя учёба действует. Погоди, — вдруг опомнился он, — а к чему ты мне это сейчас сказываешь. Каким лядом твои малюнки до женитьбы касаются, или как там оно у вас?
— Батюшка, — серьёзно глянула на отца Лизка, — неужто Вы думаете, что княжич одну картинку понравившуюся купил, да и всё? Как бы не так. Он же не токмо малюнок видел, но и как я работаю, смотрел внимательно, а опосля и говорит: в люди, мол, тебя возьму, живописцем моим личным будешь. Вот, говорит, с делами управлюсь, и сразу же учителей для тебя, Лизка, заморских выпишу, нехай у меня самолучший художник будет.
— Экх, — крякнул Тимоха, такое вполне могло быть. Баре они дурные, то им театру в усадьбе устроить надобно, то музыканта из пастушонка полоумного вырастить. Так что почему бы и не сделать живописицу из Лизки, буде на то барская воля, — ну, а молчала чего? — всё ещё сомневаясь, вопросил он.
