— Пш-ш, — выдохнул Тимоха, понемногу успокаиваясь.
И вышел проводить гостя до калитки. Обратно он вернулся, похлопывая толстой лозиной по ноге.
— Не сметь! — грозно пискнула Лизка, сама себе напоминая мышонка, что с соломинкой на кота нападает. — Ты что ж это, батюшка, княжьего человека бить удумал?!
— Ничего пока не княжьего, — ласково проговорил Тимоха приближаясь, — ты мне аж до утра доченька родная и кровиночка. Иди сюда, маленькая, тятенька тебе напоследок разъяснит кой чего.
— Батюшка, — взвыла Лизка, отступая вокруг стола, — ну сами подумайте, на што вы гневаетесь. Говорила, что в люди возьмут — взяли, говорила, что семье помогать стану так уже вон и барщины нет, и оброк вполовину. Да не токмо вам, но и братику. А дальше ещё чего удумаю. Я у самого княжича в услужении окажусь.
— В постели ты у него окажешься, — устало опустился на лавку Тимофей Синица.
— А у Лукьяна на полатях лучше?!
— Лучше, — прихлопнул по столешнице Тимоха, — Лукьян бы тебе честным мужем был бы, а не это вот не пойми что!
— Батюшка, родный мой, — Лизка осторожно присела рядом и тихонько прислонилась к отцовскому плечу, — поймите меня, пожалуйста. Во сто крат лучше «не пойми что» с княжичем, нежели честное и верное с корявым бобылём. Я б там с тоски в первый же год померла бы, как тётка Фрося, жена его первая. Такой доли вы б для меня хотели, батюшка?
Ничего на это не ответил Тимоха, только вздохнул тяжко да рыжую бестолковку к себе покрепче прижал.
Примечания:
[1] - В «Прибавлении к Духовному регламенту» 1722 года имеется отдельная глава, посвященная женским монастырям: «О монахинях». Если мужчинам пострижение разрешалось после тридцати лет, то женщинам только в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет.
[2] - В ночь на 25 ноября (6 декабря) 1741 года 31-летняя Елизавета в сопровождении инициатора заговора Лестока и своего учителя музыки Шварца подняла за собой гренадерскую роту Преображенского полка.
[3] - По воле автора, на гербе Темниковых изображен лис стреляющий из лука.
Сентябрь 1743.
В ворота усадьбы Лизка входила с опаской. Вчерашняя решимость развеялась поутру как сон, и девку изрядно потряхивало. Да ещё и родня прощание устроила, будто на каторгу её провожала, матушка вон чуть не в голос выла. А уж каких советов надавала, у Лизки до сих пор уши от стыда красные. Батюшка с братцем тоже не смолчали, подробно обсказали, как и чего при оказии для семьи выпрашивать потребно. Только Анюта, сестра старшая, промолчала. Стояла себе, дитёнка на руках укачивала и поглядывала странно, не понять, то ли с презрением, то ли с завистью.
Словом, заявилась Лизка в усадьбу, стоит в воротах, глазами хлопает, а в голове полный раздрай. То ли вперёд идти, то ли домой бежать. Последний раз она здесь в девять лет была, и уж точно ничего не запомнила. Вот и сейчас смотрит, дивится. На широкую дорожку, булыжником мощёную, на аккуратные деревца и клумбы с цветами, да на сам терем, что громадой белокаменной притаился в глубине парка.
Всё вокруг выглядело настолько большим и… чистым, наверное, что Лизка сама себе показалась какой-какой-то маленькой, ничтожной, неуместной. Так, будто она по ошибке угодила в лаптях на княжий пир, и теперь все на неё смотрят да перстами тыкают. Никогда ранее Лизка не стеснялась своей внешности и одежды, никогда до сего момента. Она ведь даже возражать не стала, что обрядили её в старую строчку да сарафан застиранный.
Дескать, тебя всё одно с княжьих милостей обрядят, а тряпьё твоё и Анютке сгодится. Про то, что Анютка в два раза шире, Лизка напоминать не стала, радовалась, что хоть платок нарядный, дядьки Мирона подаренье, не тронули. Вот и топталась теперь обряженная в серое, аки мышь запечная, а на голове плат алый да коса рыжая через плечо.
Впрочем, долго стоять ей не дали. Вот только что же никого не было, и вдруг два гайдука усатых под руки подхватывают, да тащат куда-то. И кто бы не спужался. Лизка спужалась и заверещала так, что у самой уши заложило, а гайдуки от неожиданности руки разжали. Ей бы бежать или напротив объяснить спокойно, кто она и зачем здесь, так нет же, стоит, орёт.
— Ты пошто вопишь, скаженная? — поинтересовался тот, что помоложе.
— А? — вытаращилась Лизка. — А вы нашто хватаете?
— Так ты ж, дурная, на проезде стояла. А ну как, стоптали бы.
Лизка заполошно оглянулась, и действительно, в ворота въезжала открытая коляска. Возница ожесточённо крутил пальцем у виска, явно подразумевая выдающиеся умственные способности придуравошной крестьянки. Рыжий господин, вольготно раскинувшийся на диванчике, смотрел на неё с недоумением. И даже кобыла, запряжённая в коляску, осуждающе косилась на Лизку.
— Ты откель такая взялась, — не унимался гайдук.
— Так из Темниловки я. Лизка Синица.
