После тяжелых времен, полных болью, страданиями и большим количеством потерь, человечество открывает для себя новый способ существования. Последние события изменили их жизнь и взгляды, даже обычные чувства стали весьма сомнительны в привычном обществе. С самого рождения люди не должны чувствовать ничего, кроме инстинкта выживания и самозащиты, но есть и избранные, в которых мир как раз очень нуждался. Но избранным, как правило, тяжелее всего, хотя бы потому что именно на них приходится самая тяжкая ноша, и это даже не спасение мира, не ведение войн, а просто способность мыслить отлично от других, чувствовать все иначе.
У госпожи Розалиции не столь бледные руки, сколько молочного оттенка глаза, с всегда припущенными веками, с густыми черными ресницами. Головой она всегда отдыхала, прозрачный взгляд был задумчив и устремлен в распахнутое белое окно, ее не пугал убийственный свет белоснежного снега, она им наслаждалась, руки делали свою работу. Резко и четко, с приятным скрипом, тоненькими наконечниками инструментов прорисовывались силуэты рук и крыльев бабочки. Клеймо на обратной стороне часов всегда было таким точным и одинаковым, что мурашки шли.
В углу тихо сидел щегол. Розалиция давно о нем забыла, но он в человеческом тепле и не нуждался, он давно привык к холоду. Закусав посиневшие от мороза с улицы губы, женщина сняла с пальцев кольца из чистого серебра и положила на самый край небольшого стола, что они едва не упали с него. Начиналась самая тяжелая работа – сборка. Сборщик часов умер на прошлой неделе от гайморита, и теперь этот нелегкий труд достался бедняжке Розалиции. Скрипя зубами, то ли от злости на глупого коллегу, по глупости забросившего лечение, то ли на начавшие дрожать пальцы рук, она берет мельчайшие шестеренки, насаживает на край потемневшей иглы и осторожно вставляет с хрупкий механизм.
Серафима не дышит. Розалиция относилась к ней очень хорошо, но мешать процессу ей не хотелось. Несмотря на приобретенную слепоту, госпожа не стала лучше в других чувствах, ни в осязательных способностях, ни слуховых. Тем не менее, в неожиданных ситуациях она отлично справлялась с мечом, буквально чувствуя противников, все так же хорошо и качественно выполняла гравировки на заказных часах и артефактах. Холод помогал рукам чувствовать тонус и не делать лишних движений. После Великого Потопа и появления Новой Земли, получившей название Вакадонский континент, наступила бесконечная зима. Все равно что ледниковый период. Природа подстраивалась под новый суровый климат, человек – не очень. На других оставшихся континентах и землях творился хаос, жизнь приобретала новые формы, и была близка к зарождению интеллекта. В мастерской Розалиции было спокойно, здесь только деревянный стол без покрытия и два стула. Розалиция обычно молчалива, когда занята, но на вопрос ответит, даже если он совсем глупый и неуместный. Она любила детей и воспитанников за просто так, для ее любви не нужно было делать особых заслуг, но Серафима странным образом завоевал еще и доверие Холодной Госпожи. Не часто она дает смотреть на процесс создания гравировки.
– Госпожа, Вы помните свою семью? – внезапно спросила Серафима. Розалиция даже не моргнула.
– Нет, не помню, – без пара изо рта нежным голосом ответила она. Было видно, как заледенели пальцы и устали руки, но она продолжала работу. – Процесс старения во мне остановили еще восемьдесят лет назад, когда я стала потенциальной претенденткой на преподавательство в академии. Я не помню бывших учителей и наставника, не помню имя возлюбленного, в общем, всего, что могло бы ранить меня сейчас. Научиться забывать все раз и навсегда – адский труд, но зато как облегчает существование.
Серафима улыбнулась.
– Существование… звучит как-то очень грустно.
– А веселого в нашей жизни мало, дитя, – наконец, закончив работу и защелкнув крышку часов, она глубоко вздохнула и откинулась на спинку стула. – Понятие веселья умерло еще очень давно, откуда же тогда берется грусть, если это противоположности?
Серафима задумалась.
– Наверное, это навязано.
– Не уходи от ответа, – строго ответила Розалиция, и поднялась со стула, скидывая тяжелую меховую накидку всего с парой больших пуговиц. – В веселье никогда не было ничего постыдного, когда этому было время и возможность.
В длинном коричневатом платье она смотрелась такой тонкой, с идеальной фигурой, белоснежными длинными руками, редко дышащими без перчаток. Прогресс, все-таки, двинулся назад, хотя обычно Серафима не думала об этом.
– Через пару десятилетий кончится спокойная жизнь, когда ящеры обретут разум.
– И что будет тогда?
– Ты этого боишься? – Розалиция захлопнула со звоном окно, в помещение стало темнее. В стекло сыпнул пучок снега. – Как интересно, раньше я не видела в тебе уязвимых качеств, – улыбнулась она, едва ли не божественно. Серафима отвела взгляд и поерзала на стуле. – Иногда я вижу пламя в твоем сердце, ты не равнодушна, и это, несомненно, вызвано любовью, без любви не будет и страха, но что дало тому начало?
– Вероятно, свобода?
– Ты спрашиваешь или утверждаешь? – Розалиция нахмурилась.
– Наверное, утверждаю.
– Что хорошего ты увидела в свободе?
