И тем не менее, всё обошлось; Пушкин даже не умер, разве что чихнул раз пятьдесят; а потом ещё сознание потерял; но всё-таки оклемался – видимо не такой уж он паразит оказался.
— Ну давайте! Давайте, в себя приходите! — прошептала ему Лизавета, уж, не надеясь, что выживет отравленный, и только в бок ему кулачком тычет, — Только … Тихонько…Тсс!..
А он сразу, как только сознание вернулось, ей на то отвечает:
— Не мужское мол дело – давать-то!.. Сама мол давай-ка!..
И вот уже инициативу перехватил, и сам начинает тыкать, правда не каждый раз попадает, ну да после такого отравления – и так сойдёт.
— Тсс!.. — снова ему Лизавета; и уже начинает давать.
Ну в целом, кое-что на этот раз у них получилось, описывать не буду поскольку не видел, ибо Лизавета свечку задула, но зато слышал: как на протяжении всего действия нет-нет, да и отметиться Степен Никанорович затяжным гудком, а ещё пыхтел Александр Сергеевич, да мурлыкала Лизавета Филипповна. Ну вот, пожалуй, и всё; так что в дальнейшем – боле менее удачно обошлось.
И вот уже прощаются у дверей по утру; да никак проститься не могут:
— Ну что, завтра придёте Александр Сергеевич? — спрашивает у поэта Лизавета.
— Приду! — отвечает ей Пушкин, — вы только Лизавета Филипповна мужа своего завтра не кормите, а то он нам снова устроит Варфоломеевскую ночь…
— Хорошо! — согласилась на то Лизавета, — Я его больше вообще кормить не буду.
— Вот и правильно, — одобрил её слова Пушкин, — Нечего добро на говно переводить…
Крепко он тогда поцеловал Лизавету Филипповну на прощание, а как только первый шаг в коридорчик сделал – так сразу же в глаз получил; снова грабли своё дело сделали. Долго ещё потом причитал Александр Сергеевич, прыгая от боли, и припоминая на память разные разудалые выражения; и она тоже потом долго ему обещала – что уберёт в конце то концов с крыльца эти паразитирующие грабли, или по крайней мере лампочку на крыльце вкрутит.
_______________
Правда насчёт граблей пообещать то пообещала, да всё равно не исполнила – позабыла, ну да чего её ругать то, всем известно, что такое память девичья, а вот на счёт мужа обещание, всё-ж таки выполнила; ибо категорически отказалась кормить его, хоть тот и усталый с работы вечером пришёл, а всё равно отказалась.
Выбежала она к нему, когда тот уже за столом сидел в ожидании каши кирзовой, закатав по обычаю рукава. Глянула на него, и говорит:
— Всё!.. Жрать в доме нечего!
— Ну раз нечего – значит нечего.
После чего лишь подмигнул супруге своей Кукушкиной, да и спать отправился.
На этот раз долго дожидаться не пришлось, Пушкин прибыл ещё до полуночи, Лизавета сразу догадалась, что это именно он прибыл, когда грохот вперемежку с матами на крыльце заслышала.
«Снова на грабли наступил!» — сообразила она.
И сидит на стуле, не торопиться к гостю на встречу; видимо понимает, что на этот раз можно и плюху за грабли заполучить; и тут же соображает:
«Пускай он там пока сам с граблями разбирается… И ведь надо же такое: ведь никто кроме него на грабли ни разу ещё не наступал – только он один подбитый постоянно ходит… Словно какая зараза специально его ногу на них направляет… а может в темноте он их видит, и специально себя калечит… Но зачем?..».
Через минуту Пушкин, совершенно разъярённый прошёл на кухню придерживая рукой больное место, сам сделал себе примочку, немного полюбовался синяками под обеими глазами, а также подбитым носом, и шишкой на лбу, заглядывая в зеркальце, висевшем над умывальником.
— Спит? — поинтересовался Александр Сергеевич у Лизаветы по поводу мужа, когда немножко пришёл в себя.
— Спит!.. — ответила она ему, и тут же сообщила о приятном, — Я ему сегодня жрать не давала…
— Ну и правильно, нечего ему жрать. Не проснётся? — поинтересовался поэт.
— Не должен…
Лизавета откинула одеяло, приглашая поэтического любовника занять своё привычное уже место: Пушкин, однако на этот раз торопиться не стал, три раза вокруг кровати обошёл, всё хорошенько обнюхал; и только тогда, когда удостоверился в отсутствии непредсказуемости; не спешно снял с себя рубаху, брюки, кружевные панталоны, и всё это аккуратно сложил на табуретке подле кроватки. И только ботинки снимать не стал по понятным причинам – хотя причину в этом понять сложно; в общем не принято было снимать здесь в деревеньке «С приветом» обувь, а Пушкин как известно завсегда старался соблюдать местные традиции.
И вот уже – прыг-скок и на месте; прижался, как и в прошлый раз к тёплому Степану Никаноровичу, собираясь согреться, а затем уже и Лизавету к себе поманил. И она уж тоже раздеваться было начала, да тут стук в дверь.
— Кто там ещё? — испуганно спрашивает у неё Пушкин.
— Не знаю Александр Сергеевич, сейчас посмотрю.
— Не надо! — крикнул ей Пушкин, — Не надо смотреть!
Да было уж поздно, коли бросилась она к порогу, дверь отворила, а там вьюга, метёт зараза, а ещё и завывает – холод прямо по ногам пробежал, и снегом прямо в лицо.
— Кто здесь? — спрашивает она.
— Это я.
— Кто это я?
— Алексей Максимович Горький.
